Кто собирает искусство: коллекция Дарины Якуниной в Санкт-Петербурге и Лондоне

ВСЕГДА ЛИ ТЫ ЛЮБИЛА ИСКУССТВО? КАК ЭТО БЫЛО В ДЕТСТВЕ?

Так получилось, что меня с детства как к книгам, так и к искусству приобщил папа. Тогда не было особой возможности коллекционировать, но у нас вся квартира была увешана репродукциями. А еще я помню большой рабочий стол со стеклом, а под ним — «Сад земных наслаждений» Босха. С трех лет разглядывала это произведение. В музеи я ходила с папой достаточно часто, но он никогда не давил: мы могли прийти в Эрмитаж и залипнуть перед одной картиной. И он умудрялся — и до сих пор это умеет, такой эрудированный человек, — рассказать легко, весело и современным языком любой библейский сюжет. Как будто он рассказывал про каких-то своих приятелей: что у них там произошло — тут кому-то бок прокололи, тут голову отрубили. И я ребенком моментально вовлекалась. Кому-то это может показаться поверхностным, но мне кажется, что именно это заложило во мне важные основы, которые и сейчас помогают более-менее разбираться в классическом искусстве.

Помню, как поражала друзей семьи, когда говорила, что мой любимый художник — Гойя, особенно в период Великой инквизиции. Причем говорила искренне, потому что правда в этом разбиралась. А еще у меня есть лучшая подруга. Мы с ней как сели в семь лет за парту, так до сих пор и дружим. Вот ее семья действительно из серьезных коллекционеров. Я часто проводила время у нее дома после школы и, конечно, в 7–9 лет совсем не могла оценить, где я нахожусь. Но это была такая классическая квартира петербургской интеллигенции. Эти завешанные великими произведениями стены, просто миллиметр к миллиметру, — это тоже на тебя нативно влияет. Когда ты в этом находишься, то принимаешь всё абсолютно как само собой разумеющееся. При этом бабушка подруги была историком и, кормя нас супом или блинами, всё время рассказывала нам греческие мифы и то, как они отражены в искусстве. Конечно же, я всё это запомнила! Поэтому я веду постоянный диалог с нашими читателями, с родителями и говорю: никогда не рано, никогда ребенку не сложно что-то. Он возьмет то, что возьмет, и это останется с ним на всю жизнь.

ЧТО БЫЛО САМЫМ ПЕРВЫМ В ТВОЕЙ КОЛЛЕКЦИИ? ЕСТЬ КАКОЙ-ТО САМЫЙ ВАЖНЫЙ ИЛИ СТАРЫЙ ПРЕДМЕТ?

Надо понимать, что всё, что у меня есть, приобреталось хаотично, поэтому я бы это разделила на такие мини-эпохи моей жизни, условно — десятилетия. Есть Дарина 20–30 лет, потом 30–40 и 40+, например. Это три абсолютно разных человека. В разных жизненных обстоятельствах, с разными вкусами, с разным уровнем понимания искусства. Из первого десятилетия мне бы хотелось выделить картины ленинградского художника Бориса Николаева, его работы из серии «Дождливый Ленинград». Помню, когда я увидела эти работы, они настолько мне откликнулись, конечно, в связи с папой, который обожал этот период — шестидесятые–семидесятые годы. Тогда я уже стала самостоятельной, и мне захотелось свое пространство наполнить чем-то связанным с родительским миром, который я благополучно покинула.

А ЕСТЬ ЛИ У ТЕБЯ КАКОЙ-ТО КРИТЕРИЙ ДЛЯ ВЫБОРА ИСКУССТВА? УСЛОВНО: ЧТО ТОЧНО ОТКЛИКНЕТСЯ, А ЧТО — НЕТ?

Вот здесь как раз хорошо ложится второй период — моих 30–40 лет, когда мы по семейным обстоятельствам переехали в Лондон. Для меня это было, не скрою, достаточно мучительное и тяжелое время: мое издательство только начало развиваться, и вообще я совершенно не хотела никуда переезжать. Так началась и до сих пор продолжается моя жизнь на два города, но что ж, таковы обстоятельства.

И, приехав в Лондон, я стала искать что-то хорошее в этом происшествии. Он абсолютно грандиозный в плане уровня галерей, художественных пространств, музеев. Здесь большой акцент на современное искусство, и я стала активно его изучать. Да и в целом мне хотелось заполнить пустое пластиковое пространство нового места жительства, где ты просто не можешь себе найти места. Мне физически это было необходимо. Помню, как познакомилась с галеристкой Мариной Штагер, и она меня позвала в гости. И тут, наверное, произошла моя любовь с первого взгляда к художественному объекту. У нее была небольшая поп-ап-выставка художника Шишкина-Хокусая — цикл работ на фанере с черным контуром. И я захожу в это крошечное пространство, и у меня случается практически обморок, потому что на меня смотрит фанерная скульптура МЕНЯ. На самом деле моделью была супруга художника, но я увидела, конечно, себя.

Скульптур было две, и обе они сейчас стоят у меня дома: одна — девушка счастливая, с распахнутыми руками и обнаженной грудью, и она же — но сжатая, лежит на земле в позе эмбриона. Когда я это увидела, то немедленно начала плакать и сразу же купила их. Надо было видеть лицо моей семьи, когда я притащила под мышкой обнаженную женщину. Она стоит у меня в спальне, и иногда я пугаюсь, просыпаясь среди ночи, но быстро успокаиваюсь! И это та работа, которую я никогда никому не смогу отдать, не смогу с ней расстаться.

В этот же период я наткнулась на потрясающую серию художника и фотографа Григория Майофиса. Герои этой серии — реальный медведь из цирка на Фонтанке и балерина, которая танцевала в Мариинском театре. Это такие работы, которые сочетают в себе силу и нежность, уязвимость и доминирование… Как будто параллельная вселенная, в которую заглядываешь. Так вот, пытаясь ответить на вопрос, мимо чего я не могу пройти: это когда у тебя внутри всё трепещет от работы, когда от нее хочется плакать, когда она утешает и не надоедает. Это очень субъективно, конечно.

ТЫ СКАЗАЛА ПРО ТРИ ПЕРИОДА, ЧТО ПОЯВИЛОСЬ СЕЙЧАС?

Недавно в Петербурге я переехала в другую квартиру, и у меня появилась возможность сделать всё по-новому и для себя новой: были абсолютно голые стены, и я наполнила их своими зрелыми и сильными эмоциональными объектами, которых немного. Может показаться, что они немножко грандиозные, но, когда их туда внесли, я в очередной раз тихонечко пошла и поплакала, чтоб никто не видел. До сих пор могу в своих разных состояниях найти в них поддержку, веду с ними непрерывный диалог. Это сине-черный триптих художника Алексея Гана, который перекликается с Мойкой, которая рядом. Как я потом узнала, этот художник родился в 1982 году, как и я, — но я не была раньше знакома с его работами. И еще «Облака» Кирилла Чёлушкина — тоже абсолютно потрясающий график, грандиозный, — его работы находятся по всему миру в коллекциях. Многих гостей, которые ко мне приходят, она чуть-чуть пугает, но я считаю, что пространство моего нового дома было создано для этой картины. Помню один из важных смол-токов об искусстве, который подкрепляет эту мою мысль, — с галеристкой Мариной Гисич. Тогда она еще занималась дизайном пространств. Я просила у нее совета: как свое пространство почувствовать? И она говорит: «Давайте так: вначале расскажите, какое у вас есть искусство». И я поняла, что мыслить надо иначе, и сказала, что приду через 20 лет.

И еще один важный разговор помню, определяющий: мы были на даче со старшим братом. Мне хотелось общаться с его большой компанией классных ребят, и они пригласили меня поехать на озеро на велосипедах. Среди них была очень красивая девушка — я была в нее просто влюблена. И вот она сидит на крылечке и говорит: «Я с вами не поеду». «И тебе не будет скучно?» — спрашиваю я. Она смотрит на меня и отвечает: «У меня же книга есть».

Всю жизнь я мыслями возвращаюсь к этой фразе. Мне кажется, сейчас я невероятно счастливый человек, потому что, господи, у меня правда всегда есть книга, которую мне надо почитать, мне никогда не бывает скучно. Это так круто!

ДАВАЙ, КСТАТИ, ПРО КНИГИ. «ПОЛЯНДРИЯ» ОЧЕНЬ ИЗМЕНИЛАСЬ ЗА ЭТИ ГОДЫ — ЕСЛИ РАНЬШЕ ЭТО БЫЛИ ПРОСТО КРАСИВЫЕ И ДАЖЕ МИЛЫЕ КНИГИ ДЛЯ ДЕТЕЙ, ТО СЕЙЧАС ЭТО ВСЁ БОЛЬШЕ НАПОМИНАЕТ ЕСЛИ НЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА, ТО АРТ-ОБЪЕКТЫ. КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО?

Думаю, что это логичные этапы развития. Сейчас на редколлегии довольно часто звучит фраза: «Мы это уже переросли». Мы правда всё чаще уходим в сложную иллюстрацию. Понимаю, что, может быть, большей частью это будет коммерчески неуспешно. Но мне кажется, что наши читатели уже давно готовы и с радостью пойдут за нами. Всё чаще слышу от ребят из независимых книжных, которые давно с нами, что в последние три года мы стали другим издательством. Да, это так, и я этим горжусь.

МНЕ ХОЧЕТСЯ ОТДЕЛЬНО СДЕЛАТЬ АКЦЕНТ НА ОБЛОЖКАХ NOAGE И ВАШЕЙ РАБОТЕ С ХУДОЖЕСТВЕННЫМ РЕДАКТОРОМ ОЛЬГОЙ ЯВИЧ — КАК ВЫ НАШЛИ ДРУГ ДРУГА? КАК ВАМ ВМЕСТЕ РАБОТАЕТСЯ?

Видимо, я что-то невероятно хорошее совершила в прошлой жизни, чтобы в этой появилась Оля Явич. Мы начали NoAge своими силами, чаще покупали права на оригинальные обложки. Что-то пытались сделать самостоятельно, но я остро понимала, что надо делать иначе. Оля как-то с нами поработала через дизайн-агентство — она рисовала нам логотип для пространства Letters в Москве, — и мы даже лично не были знакомы. А потом через общих знакомых мне написали, что, кажется, вы можете друг другу понравиться. Я такие знаки обычно не игнорирую, и так и случилось: мы совпали с первого взгляда, с первого разговора.

При этом у Оли не было опыта работы художественным редактором, мы бесстрашно всему учились вместе. Первые, наверное, полгода у нас была сонастройка, но сейчас происходит так: я ей говорю: «Оля, у нас есть книжка». Как только мы получаем перевод или текст от автора, мы вместе, параллельно, садимся и читаем. Иногда я ей пишу: «Оль, я не знаю, что ты будешь с этим делать». Иногда я с ней делюсь своими ощущениями и видением, она может это принять, а может сказать: «Дарин, идея так себе». И я нежно отползаю. В итоге редакция получает от Оли три-четыре абсолютно разные концепции, то есть это грандиозная, сумасшедшая работа. Помню, как мы начали работать с Юлией Петропавловской (прим. ред. — главный редактор направления) по серии «Есть смысл» и защищали перед ней наши первые обложки. И Юля говорит: «Там в сюжете, значит…», а Оля ей отвечает: «Я читала». Юля очень удивилась: «Вы читали эти книжки?!» А Оля ей: «Я читаю ВСЕ книжки».

МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО НЕКОТОРЫЕ ВАШИ КНИГИ СТАНОВЯТСЯ НАСТОЯЩИМИ АРТЕФАКТАМИ, ПРИОБРЕТАЮТ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ОБЪЕМ И СМЫСЛ ИЗ-ЗА ТОГО, КАК ИМЕННО ОНИ СДЕЛАНЫ. ЕСТЬ ЛИ ТАКОЕ?

Не буду скромничать, это так, и это очень приятно — и это в основном Олина заслуга, мне приятно этим гордиться. Помню, как лет пять назад я в соцсетях выложила фотографию книги Хироко Оямады «Нора» — а она вообще без текста на обложке. Тогда я получила комментарии: «Дарин, как-то странно слышать от издателя про книгу, что это арт-объект». А я этим горжусь. Не побоюсь этого сказать: бывает, что художественное оформление книги сильнее ее содержания. Обложка поднимает книгу еще выше, вытягивает. Мне кажется, это очень-очень круто. Но при этом я понимаю, что за каждую букву отвечаю лично.

Финальное решение, итоговую концепцию книги всегда выбираю я, несмотря на то что я человек тонко чувствующий и гибкий. В 99 % случаев у нас с Явич совпадает выбор, но, когда у нас не получается никакая обложка, мы просто откладываем ее, сдвигаем в плане. Мы «подышим» и вернемся к ней потом, потому что высасывать из пальца — это не наш случай. Например, как было с книгой «Побеги» Иры Костаревой. Мы прочитали эту книжку с Олей и сидим, думаем: нет идей. Поговорили по телефону — я была в тот момент в Лондоне.

И вот я хожу после по квартире, занимаюсь какими-то своими бытовыми делами, захожу в комнату к своей дочери Полине. Поднимаю глаза — а мы ей недавно повесили картину американского художника Дэвида Гроссмана, и этот олень вот так на меня смотрит. Тут я просто беру телефон, фотографирую и пишу Оле: «Я нашла обложку». Мы написали художнику, он продал нам права — магия. Вот так это и происходит. Или, например, работа в оформлении книги «Мадам Хаят». Миша Никатин тогда еще только набирал популярность. Это тоже такое интересное соприкосновение, потому что, когда мы его пригласили, он сказал, что и сам хотел сделать для нас обложку, — то есть это интерес с обеих сторон. И это прекрасно.