A new release from Ad Marginem: Anatoly Strigalev’s book "Vladimir Tatlin"

Татлин обожал мистификации.

Возможно, именно этим объяснялась его стойкая, через всю жизнь пронесенная любовь к театру, где игра, представление, розыгрыш — естественные черты особого мира сцены и его ежедневного быта.

С другой стороны, Татлин — бывалый человек, переживший множество приключений и умевший очень скупо, как бы неохотно, но замечательно о них рассказывать. Такому рассказчику, всегда владеющему вниманием слушателей и никогда его не разочаровывающему, просто необходим дар импровизатора.

Нужно также иметь в виду пресловутую «таинственность» Татлина, которая сопутствовала любой его работе и всей биографии. Он был бесконечно мнителен и поэтому всегда что-то темнил, лукавил по пустякам, хотел запутать чье-то действительное или мнимое любопытство и соглядатайство.

Результаты этих старательных мистификаций, как веселых и беззаботных, так и мрачноватых, самозащитных, не могли не сказаться: биография Татлина остается во многом непроясненной, хотя с его рождения прошло уже сто лет и можно было бы в ней разобраться, а с его смерти — только немногим более тридцати лет и следы его жизни еще живы среди современников.

Еще досаднее обстоит дело с творчеством: многие его произведения, в том числе почти все, представляющие собой наиболее оригинальный вклад Татлина в искусство, не сохранились. А кроме того, в значительной мере из-за татлинской таинственности, нет ни их перечня, ни точных датировок, ни определенных наименований и общепринятых описаний в каталогах, ни возможностей в связи с перечисленным точно идентифицировать сохранившиеся фотографии. К тому же страстью мистифицировать свою биографию Татлин как будто заразил многих общавшихся с ним людей: они долго воздерживались от рассказов, не опровергали неверные слухи и даже могли направить любопытствовавшего по ложному следу.

Татлин явно переборщил с мистификациями. Поэтому исследователь, если таковой у Татлина находится, постоянно бывает вынужден проверять и уточнять сведения, которые он сам ранее считал верными. Именно так обстоит дело с поездкой Татлина в Берлин и Париж, с вопросом о его встрече с Пикассо.

Прежде всего следует иметь в виду письменные свидетельства об этом самого Татлина. Вот три таких свидетельства.

В 1928 году в анкете для художников Татлин на вопрос «Были ли за границей и где?» отвечал: «В Париже у Ле Фоконье, Меценже, Пикассо (1913–1914). Был в Германии...». В автобиографии 1929 года: «В 1913 году поехал в Париж, где продолжал совершенствоваться в частных мастерских. За два месяца до начала войны вернулся в Москву...». И в автобиографии 1953 года: «...я направился для совершенствования за границу, где я изучал искусство как прошлого в Лувре, так и настоящее на выставках... Там я работал, и, вернувшись в Москву, я устроил выставку с моими товарищами в 1913–14 году».

Татлин все три раза начальной датой поездки называет 1913 год. Поездка, исходя из его слов, ощущается как довольно продолжительная. Ее конец он дважды относит к 1914 году, но по третьему сообщению можно понять, будто он вернулся уже в том же — 1913-м.

Опираясь в первую очередь на самого Татлина, научная литература датирует его западноевропейскую поездку 1913 годом. Об этой поездке передавалось несколько рассказов, полулегендарных, полуанекдотических, не совпадающих друг с другом, содержащих предельно конкретные детали, но совершенно неопределенных с точки зрения характеристики события в целом. Всё вместе настолько напоминает миф, что самый факт путешествия некоторые считают проблематичным.

Рассказы о том, как Татлин ездил за границу, передавали Ходасевич и Г. Якулов, С. Дымшиц-Толстая и В. Пестель, Д. Данин и А. Бегичева, А. Лабас и Г. Гросс, Ж. Липшиц и П. Пикассо.

Всякие сомнения устраняются свидетельством самого Пикассо, который много лет спустя (в начале 1960-х годов) в беседе с известным советским искусствоведом М.В. Алпатовым о русском искусстве и своих русских знакомствах вспоминал и Татлина: «У вас был еще такой Татлин. Он прекрасно играл на своем музыкальном инструменте и при этом еще себе подпевал. Одно время Татлин хотел поселиться у меня в Мастерской...». Ж. Липшиц, который водил Татлина к Пикассо, также датирует этот визит 1913 годом.

Было известно, что западноевропейское путешествие стало возможным для Татлина в связи с его согласием участвовать в качестве певца-бандуриста на русской кустарной выставке в Берлине: он получал необходимый для дальнейшей поездки гонорар и более чем на полпути приближался к Парижу. От участия в берлинской выставке остались две фотографии Татлина в соответствующем «этнографическом» наряде и ряд записанных по памяти рассказов. Один из них приводится в воспоминаниях художницы С.И. Дымшиц-Толстой: «Чтобы заработать деньги для поездки в Париж, он взялся сопровождать нашу (русскую) кустарную выставку в Берлин, изображая на ней украинского слепца-бандуриста. Он прекрасно играл на бандуре, говорил отлично по-украински, обладал приятным звучным голосом, знал старинные украинские народные песни. В украинском костюме, с закрытыми глазами он был настоящий слепец-украинец. В Берлине, на той же кустарной выставке, он был представлен немецкой кронпринцессе, хорошо знавшей русский язык. Она отнеслась к нему с большим сочувствием, расспрашивала, из какой он губернии, давно ли ослеп и т. д. Ежедневно на выставку приходила какая-то простая русская женщина с узелочком в руках. В кулечке был чай, сдобные булочки и несколько кусков сахару. Посетительница слушала пение слепца, глубоко вздыхая, а потом вручала ему узелок, приговаривая: “Небось соскучился по чайку да булочкам“. Она — украинка, была замужем за немцем и очень скучала по Украине».

В воспоминаниях А. Бегичевой, театральной деятельницы, познакомившейся с Татлиным в конце 1920-х годов, упоминается уже не кронпринцесса, а сам кайзер: «А в Берлине Вильгельм II принял Татлина за “калику перехожего“. Так он зарабатывал себе на жизнь, изучая искусство в Европе».

Наиболее подробно одна из версий татлинского рассказа приводится в воспоминаниях художницы В. Ходасевич:

Жилось трудно. Услышал, что в Петербурге какая-то княгиня устроила выставку прикладного народного искусства, ее повезут в Берлин, ищут живых экспонатов — нужен бандурист, хорошо бы — слепец. Очень захотелось за границу. Поехал с бандурой в Петербург на выставку к княгине. Сказал: могу петь и слепцом быть. Просили показать. Изобразил. Понравилось. Договорились по пять рублей в день. Проезд ихний. Вызовут, когда ехать. Вернулся в Москву. Шью украинские шаровары и репетирую слепца. Страшновато и неловко, но думаю: с закрытыми глазами — выдержу. Вот и поехал. У выставки, и у меня в частности, большой успех. Трогали мою вышитую рубашку и меня. Какие-то курфюрстины демократично жали руку и благодарили. Я говорил «данке, данке» и целовал холеные ручки, а в щелки глаз поглядывал — были и хорошенькие, но крупноватые. До открытия выставки и вечером — хожу по музеям и вообще. Живу опять впроголодь. Думаю: как кончится выставка, съезжу в Париж — на сколько денег хватит.