Франциско Инфантэ: «Красота не спасет мир в будущем, она спасает мир ежедневно»

НА ОДНОЙ ИЗ ТВОРЧЕСКИХ ВСТРЕЧ ВЫ УПОМЯНУЛИ, ЧТО ДАЛЕКО НЕ СРАЗУ ПОНЯЛИ, ЧТО ВЫ — МЕТАФИЗИК. КАК ВЫ ПРИШЛИ К ЭТОМУ ПОНИМАНИЮ И КОГДА СФОРМУЛИРОВАЛИ ЕГО ДЛЯ СЕБЯ?

Видите ли, мне трудно отвечать на вопросы, которые сводятся к тому, как я сам себя понимаю. Это сложно и, кроме того, не обязательно верно. Такой подход нарушает понимание самого себя. Дело в том, что изнутри я себя не вижу. Или вижу не полностью, частично.

Что касается метафизики, здесь можно сказать несколько слов, поскольку это уже ретроспективный взгляд. По началу я не знал, откуда взялось во мне метафизическое переживание мира. Не мог понять, откуда всё это берется. Тем не менее, факт остается фактом: то, чем я занимался, конечно, имеет метафизическую природу. А почему эта метафизика была как бы вмонтирована в мое сознание, поначалу мне было неведомо до того момента, когда я увидел фотографию своего испанского деда. Я очень на него похож. Думаю, что мой дед имел арабское происхождение. Наверняка его предки происходили из африканского Марокко и жили в Испании во время так называемой «Конкисты» — завоевания арабами Испании. Видимо, доминирующий арабский ген оказался и во мне. Потом, будучи взрослым, я оказался в Испании в Кордовской мечете и через эту архитектурную метафору окончательно понял, почему меня с юных лет волновала бесконечность устройства мира, как и сама метафизика бесконечности.

ПОСКОЛЬКУ ВЫСТАВКА, К КОТОРОЙ ПРИУРОЧЕН НАШ РАЗГОВОР, РЕТРОСПЕКТИВНАЯ, НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ У МЕНЯ ТОЖЕ БУДУТ РЕТРОСПЕКТИВНЫМИ. ЕСТЬ ЛИ КАКОЕ-ТО ЯРКОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ИЗ ДЕТСТВА ИЛИ БОЛЕЕ ПОЗДНЕГО ВРЕМЕНИ, КОТОРОЕ ЗАПОМНИЛОСЬ ВАМ НАВСЕГДА?

Знаете, мысль изреченная есть ложь. Но не потому, что хочется исказить или соврать. Дело в том, что тот конгломерат событий, ощущений, представлений, наитий, чувств, который вдруг не предрешенным образом наполняет сознание, всегда настолько огромен, настолько обширен и глубок, что передать все его тонкости вербальным текстом совершенно невозможно. Всё дело в полноте переживания этого бесконечного чувства, которого, как раз, невозможно вербально изложить. А если кто-то полагает возможность полноты такого изложения, то это — ложь. Люди, которые занимаются искусством, в целом понимают эту особенность. Поэтому они прибегают, например, к метафоре, которая прекрасно справляется с тем, что невыразимо словами.

ЕСТЬ ЛИ У ВАС ЛИЧНЫЕ СООБРАЖЕНИЯ ПО ПОВОДУ ТОГО, ЧТО ВЫ СТАЛИ БОЛЬШЕ ЦЕНИТЬ В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ?

Художник в течение жизни что-то делает, и то, что он делает, и есть то, относительно чего люди будут судить и об этом художнике в том числе. Если с внешних позиций сфокусироваться на его метафорах, тогда можно что-то сформулировать и о самом художнике, и его личных соображениях, если это кому-то покажется нужным.

КОГДА ВЫ НАХОДИТЕСЬ НА ДАЧЕ, НА ПРИРОДЕ, СМОТРИТЕ НА НЕЕ, НО В ЭТОТ МОМЕНТ НЕ РАБОТАЕТЕ С ЛАНДШАФТОМ, МЕНЯЕТСЯ ЛИ ВАШЕ ВОСПРИЯТИЕ ПРОСТРАНСТВА?

В силу того, что я художник, меня всё время беспокоят впечатления. Я получаю впечатления от природы, и они сразу переходят в дело моей профессии. А что я вижу? Ну, я допускаю какие-то эталоны красоты, например. Но я также сознаю, что красота, которая уже оформлена в нашем сознании, в основном ретроспективна и в силу этого не всегда может удовлетворить моему актуальному персональному сознанию. Поэтому я профессионально вынужден находить новые оттенки красоты, которые отличаются от той самой ретроспективной красоты. Ведь бывают же случаи, когда красивость просто исчерпана и здорово надоедает.

То есть всё дело для художника — в новой красоте. Новая красота еще не зарекомендовала себя как именно красота. Но именно она способна удерживать мир в таком состоянии, что он не разваливается. Я смотрю на пейзаж и сразу добавляю что-то из собственного сознания для того, чтобы он не казался банальным, чтобы приобрел дыхание жизни. Моей жизни. Поскольку это я смотрю, то моя потребность — придать ему собственный вектор восприятия. Для художника это процесс автоматический.

В силу особенности профессии и собственной концепции я наделяю, например, пейзаж возможными мне качествами — просто представляю себе, какой бы искусственный объект мог здесь находиться, чтобы преобразить этот пейзаж только для того, чтобы сделать его для меня живым, наполненным новой красотой. Хотя бывает, что самой жизни достаточно: ветер дует, листья шевелятся, травы блестят на солнце… Но для моего сознания эта красота, скорее всего, ретроспективная, она не делает для меня пейзаж новым. А мне важна именно новая красота, которая определяет качество моего искусства. В таком качестве, в этой наполненности событием наблюдения за природой возникают вещи, которые, мне кажется, необходимы для того, чтобы этот пейзаж, если я создаю метафору, был живым, был таким, каким я его увидел. Может быть, это будет иметь смысл в самом искусстве. А может быть, и нет. Не знаю. Всё дело в том, чтобы получилось, чтобы само впечатление было явлено, чтобы передать его через артикулированный язык своего искусства.

Я ТАК ПОНИМАЮ, ВЫ ГОВОРИТЕ О СОПРЯЖЕНИИ ВИДИМОГО И НЕВИДИМОГО МИРА. РАБОТАЯ С ЛАНДШАФТОМ, КАК ВЫ ВЫБИРАЕТЕ, ГДЕ ИМЕННО СЛУЧИТСЯ ИСКУССТВО ИЛИ БЕЗ РАЗНИЦЫ, ТО ЕСТЬ ОНО МОЖЕТ БЫТЬ ПОВСЮДУ ДЛЯ ВАС?

Живым становится только восприятие того искусства, которое художник реально делает. Оно может случиться во всем диапазоне жизни, как от «высокого», так и от «низкого». Искусство устроено так, что метафора в полноте содержит тот смысл, который явлен через нее саму. Здесь, конечно, важна сама персональная автономность метафоры.

КАК ВЫ СЧИТАЕТЕ, СПОСОБНО ЛИ СОВРЕМЕННОЕ МОЛОДОЕ ИСКУССТВО СЕГОДНЯ ГЕНЕРИРОВАТЬ МАСШТАБНЫЕ КОНЦЕПЦИИ, КОТОРЫЕ В СВОЕ ВРЕМЯ ПРЕДЛАГАЛИ МАЛЕВИЧ, ТАТЛИН?

Автономность создает правильное отношение к возможным авторитетам. С ними, по-моему, надо быть осторожнее. Лучше держать необходимую дистанцию от авторитета. Без такой дистанции часто попадаешь в культурную ловушку. В том смысле, что можно слишком довериться авторитету, влипнуть в его дело и, по этой причине, на свою орбиту уже не выйти, а крутиться по орбите другого человека, пусть даже авторитетного.

Культура амбивалентна. Важно персональное отношение к ней. Можно что-то воспринимать, на чем-то учиться. Существуют альбомы, журналы, каталоги художников. Существует интернет. И видно, собственно, о чем речь: что тебя интересует, что тебя меньше интересует, что тебя сильно интересует, что тебя не интересует вовсе.

А КАКИЕ ТЕНДЕНЦИИ ИЛИ ПОДХОДЫ В СОВРЕМЕННОМ ИСКУССТВЕ ВЫЗЫВАЮТ У ВАС КРИТИКУ, ЧТО-ТО, ЧТО ВАМ НЕ НРАВИТСЯ?

Разумеется, есть. Но это настолько персональное, настолько внутреннее дело, мое личное, что я не хочу этим делиться ни с кем. Разве что с близкими по духу. При этом у меня нет беспокойства за будущее искусства. Искусство — самоорганизующаяся система. Я не знаю, что будет, куда пойдет, каким образом всё сложится, но точно, как-то сложится и в этом «как-то», как и во все времена, будет содержаться актуальный смысл.

КАК ВЫ СЧИТАЕТЕ, ВАЖНО ЛИ, ЧТОБЫ БУДУЩИЕ ПОКОЛЕНИЯ ПОНИМАЛИ СМЫСЛЫ, СТОЯЩИЕ ЗА ПРОИЗВЕДЕНИЯМИ ИСКУССТВА В ЦЕЛОМ? ИЛИ ЭТО САМОДОСТАТОЧНАЯ, ГЕРМЕТИЧНАЯ ИСТОРИЯ: ХУДОЖНИК СДЕЛАЛ РАБОТУ, И ПУСТЬ ОНА СУЩЕСТВУЕТ НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, ПОЙМУТ ЕЕ ИЛИ НЕТ?

Понимание — важная составляющая культуры. Но мы в жизни видим и знаем, что оно не всегда и не во всем бывает. Понимание в отношении искусство может соответствовать современности, может не соответствовать, а может, как иногда кажется, и превосходить. И в этом последнем случае у людей случается представление, что художник опередил свое время. Тем не менее, он конечно же свидетельствовал о своем времени перед всеми. Ну, а те, которые еще оставались в прошлом и доверяли только красоте этого самого прошлого, смотрят, разумеется, но не видят новой красоты.

А С ЧЕМ ДЛЯ ВАС В БОЛЬШЕЙ СТЕПЕНИ СВЯЗАНО ИСКУССТВО? МОЖЕТ БЫТЬ, С КРАСОТОЙ ИЛИ С ДРУГИМИ КАЧЕСТВАМИ.

Связано с красотой, конечно. Красоту люди понимают по-разному. Достоевский говорил, что красота спасет мир. Например, был такой художник Пауль Клее. Он создавал цветовые отношения, которые многим не нравились, потому что они не вписывались в традиционно принятую красоту. Иногда казалось, что это чернильные пятна. Но постепенно его искусство вошло в орбиту красоты органично, что теперь воспринимается как данность. Такая красота спасает мир, потому что она живая и действенная. А музейная красота, ретроспективная, она уже существовала, как спасительная в свое время, но она ведь, через культуру — музеефицирована. При этом кого-то может спасать она и сейчас. Можно, конечно, и от нее испытывать удивительные потрясения.

Не то чтобы я прямо в восторге от Достоевского — не об этом говорю. Но это была живая попытка сформулировать писателем что-то важное по поводу устройства мира. Сама тенденция автора, совершенно («красиво») писавшего не только о красоте, но и о смещении в уродство человеческих отношений и именно поэтому особенно переживавшего спасительную для мира красоту, была удивительно прозорлива. Только я, если мне это будет дозволено, акцентировал бы: конечно, «красота спасет мир», но при этом именно актуальная красота, больше чем ретроспективная, держит и спасает соответствующий ей мир каждый наступающий день.