Как устроено инклюзивное арт-образование в России

Не совсем образование

Само определение «инклюзивное арт-образование» оказывается не таким очевидным. Например, Полина Анисимова рассказывает, что в Ельцин Центре художественную программу скорее воспринимают как мастерскую, чем как художественную школу. Здесь не ставят задачу научить человека «правильно рисовать» и не требуют следовать определенной программе.

Участникам дают материалы и предлагают общую тему или идею, внутри которой можно работать по-своему. Кто-то включается сразу, кому-то нужны более четкие рамки и дополнительная помощь, а кто-то приходит прежде всего ради общения. При этом никто не обязан заниматься определенное количество часов или обязательно делать работу к конкретному сроку. «Мы не просим людей рисовать то, что нам нужно. Как рисуют, так рисуют», — объясняет Анисимова.

При этом полностью отказываться от образовательной составляющей тоже невозможно. В мастерской участники знакомятся с новыми материалами и художественными практиками, пробуют работать с разными темами, наблюдают друг за другом.

Надежда Ишкиняева тоже считает, что называть такую работу образованием в привычном смысле немного искусственно. В ее опыте, связанном в том числе с художественными студиями при ПНИ, важнее не программа с заранее определенным результатом, а среда и постоянный диалог между художниками. «Это скорее про формирование среды и контекста, чем про создание конкретных образовательных программ», — говорит она.

В «Студии № 6» при Городской психиатрической больнице № 6 в Санкт-Петербурге путь участника также начинается не обязательно с занятия. По словам Веры Светловой, это может быть разговор, совместное чтение книг об искусстве или поход на выставку. Формальное знакомство с правилами мастерской существует, но гораздо важнее постепенное погружение в ее жизнь.

Получается, что инклюзивное арт-образование может быть не столько системой передачи знаний, сколько созданием условий для художественной практики.

От арт-терапии к практике

Одна из сложностей — не смешивать между собой арт-терапию, творческую деятельность и художественное образование.

Вера Светлова подчеркивает, что арт-терапия — отдельная специальность и психотерапевтическое направление, и она не считает себя компетентной говорить от ее имени. Для нее важнее понятие творческой практики: у каждого участника она может иметь свои границы и задачи, а результатом иногда становятся неожиданные и самобытные художественные решения.

У Надежды Ишкиняевой различие связано прежде всего с регулярностью. Если человек встречается с искусством время от времени, это может оставаться способом самовыражения или самотерапии. Но когда появляется постоянная практика, начинает накапливаться материал. «Когда человек постоянно практикует, это видно», — говорит она. При длительной работе можно заметить, как меняются стиль, интерес и почерк. Постепенно появляется объем работ на определенную тему — и тогда возникает материал, из которого уже можно сделать выставку или художественное высказывание.

Возможность заниматься регулярно особенно важна для людей, которые живут в ПНИ. Если человек может каждый день приходить в студию, у него появляется время и пространство для погружения в работу.

В Ельцин Центре ситуация другая: художественная мастерская А4 работает регулярно, но встречи проходят раз в неделю. Полина Анисимова отмечает, что это одновременно преимущество — далеко не каждая организация может стабильно собирать больше тридцати человек, — и ограничение. В конкретный вторник участник может хотеть рисовать, а может прийти только ради общения. Поэтому само присутствие человека в художественной мастерской еще не говорит о том, что он хочет становиться художником.

В какой момент человек становится художником

Определить этот момент формально невозможно. Более того, героини говорят о нем по-разному. Полина Анисимова рассказывает о Ване Копылове, который постоянно рисует и воспринимает рисование как способ самовыражения. Он может прийти в мастерскую и не захотеть выполнять задание, а вместо этого заниматься чем-то своим. Для другого участника рисование может быть лишь одной из частей встречи: человек приходит пообщаться, быстро делает работу на предложенную тему — и на этом его интерес заканчивается. Поэтому для команды мастерской важны не только отдельные удачные работы, но и личный интерес человека.

Надежда Ишкиняева говорит примерно о том же, но обращает внимание прежде всего на объем и длительность практики. Вера Светлова, напротив, считает, что особый творческий язык иногда можно заметить почти сразу: задача руководителя — распознать самобытность участника и поддержать ее.
Получается, что художником человек не становится в результате окончания курса. Нет точки, в которой участнику выдают этот статус. Скорее, он постепенно начинает существовать внутри собственной практики — и сам может воспринимать себя как художника.

Кто помогает художнику

Тогда возникает другой вопрос: если человек еще только формирует эту практику, какую роль должен играть специалист рядом с ним?

У таких специалистов нет одного общего названия. В разных проектах это педагоги, медиаторы, ассистенты, тьюторы, кураторы. Надежда Ишкиняева предпочитает слово «коллеги»: для нее оно предполагает не одностороннюю помощь, а взаимообмен.

На раннем этапе специалист действительно может организовывать процесс: подготовить материалы, объяснить задачу, помочь включиться в работу. В Ельцин Центре приглашенные художники и кураторы отвечают за содержание лаборатории, а сотрудники программы больше следят за тем, как участники включаются в процесс, нужна ли кому-то дополнительная помощь, всё ли понятно. При этом нейротипичные участники мастерской не становятся автоматически волонтерами или тьюторами для людей с инвалидностью. Они тоже приходят заниматься и участвуют в общем процессе.

Уровень поддержки зависит от конкретного человека. Лада Талызина говорит, что кому-то достаточно помочь найти материалы, а кому-то нужно несколько раз напомнить тему занятия или помочь не бросить работу на середине. По ее наблюдениям, чем сильнее у художника сформировано представление о себе как о художнике, тем больше самостоятельности появляется в самой художественной работе. Поддержка при этом никуда не исчезает — просто постепенно перемещается в другие области: например, в организацию выставки, заказ материалов или другие процессы вокруг искусства.

Граница становится особенно важной, когда работа создается совместно. В этом случае, считает Лада, зрителю важно понимать, как именно была создана работа и насколько велико участие каждого человека. Это не отменяет ценности произведения, но позволяет говорить о возможном соавторстве честно.

При этом поддержка не означает, что художник должен следовать предложенному ему сценарию. Надежда Ишкиняева приводит в пример художника Юрия Козлова. Во время подготовки выставки «Ренессанс. Новая голова» Надежда вместе с коллегой по студии Евгенией Токаревой работали с Козловым над идеей серии черно-белых работ. Козлов сам предложил этот замысел, и Надежде с Евгенией он понравился. Однако в процессе работы художник отказался от первоначальной идеи и начал делать цветные работы. Вместо черно-белых фигур появился цветной портрет, а затем корабль. Несмотря на первоначальные договоренности, Козлов продолжал менять траекторию работы. При этом его собственные ежедневные рисунки на бумаге и картоне в итоге привлекли на выставке много внимания.

Для Ишкиняевой этот случай важен еще и потому, что показывает: художественная практика не обязательно развивается по заранее заданному плану. В студии может быть образовательный процесс, могут быть задания и договоренности, но нет обязательной траектории от точки А к точке Б. Именно поэтому инклюзивную художественную мастерскую трудно представить как академию, в которой через несколько лет человек должен прийти к заранее определенному результату.

Можно ли сказать художнику, что работа не получилась?

Да, считает Надежда Ишкиняева. Если человек занимается искусством, его работу можно обсуждать и критиковать. Более того, внутри студии могут возникать вполне обычные профессиональные ситуации: художнику можно указать, что он не доделывает работу или порекомендовать поработать над ней.

При этом оценивать отдельную работу и оценивать художественную практику в целом — не одно и то же. Для понимания художника нужны и незаконченные, и слабые, и проходные работы: именно от них часто отталкивается художественное высказывание. И здесь снова появляется вопрос выставки. Надежда говорит, что отдельную работу можно обсуждать критически, но выставка всё равно является коллективным продуктом. На нее влияют выбор произведений, кураторская концепция, способ экспонирования и тексты. То есть ответственность за выставочный результат не может целиком переноситься на художника.

Когда произведение выходит из мастерской

У работы, которая появляется в мастерской, есть контекст: кто ее сделал, где, в рамках какого проекта, при каких обстоятельствах. Но одновременно полностью избавиться от контекста бывает невозможно. Особенно если речь идет о художниках, живущих в закрытых учреждениях. Даже если не писать об этом на этикетке, сам контекст может считываться из произведений. Поэтому перед куратором возникает сложный вопрос: сколько рассказывать зрителю?

Для Надежды это не имеет универсального решения. Она старается говорить не столько о месте проживания художника, сколько о закрытых системах и институциях в целом. В одном из проектов, над которым она работала в Перми, — «В поисках Перпендикуляра» — существовало сразу несколько типов текстов: кураторский текст, текст, вводивший зрителя в контекст совместной жизни участников, и большая благодарность всем людям, которые помогали проекту. Такой подход позволяет говорить не только об отдельном художнике, но и о среде, в которой возникает произведение.

Нужно ли говорить о ментальных особенностях автора

Лада Талызина также не видит универсального ответа. По ее мнению, прежде всего стоит учитывать самого художника: как он идентифицирует себя, что считает важным в собственной биографии и хочет ли вообще рассказывать о своих особенностях.

Если опыт жизни с ментальными особенностями является важной частью художественной практики и отражается в работе, этот контекст может быть необходим. Если художник прежде всего воспринимает себя как художника, а особенности не имеют отношения к произведению, не стоит делать их центральной частью рассказа.

Проблема в том, что информация об авторе меняет и самого зрителя. На выставку современного искусства человек приходит с одним настроем, а на выставку художников из ПНИ — с другим. Во втором случае он может быть гораздо лучше знаком с темой инвалидности, но при этом хуже подготовлен к восприятию произведения как современного искусства.

Отдельное направление или часть общей художественной среды

В российской культурной институциональной среде уже существует довольно много инклюзивных практик. Надежда Ишкиняева отмечает работу музейных инклюзивных отделов и развитие методологий, а также говорит о конференциях и образовательных программах. По ее наблюдению, сильные проекты существуют и за пределами Москвы и Петербурга, но обнаружить их бывает сложнее.

В Москве и Петербурге инклюзивные художественные проекты существуют достаточно давно, поэтому вокруг них уже накопились архивы, связи и институциональная инфраструктура. В регионах художники могут заниматься в небольших локальных студиях, которые вообще не представлены в художественном поле.

Есть и другая причина: не всякая инклюзивная мастерская занимается именно искусством. Одни проекты строятся вокруг коллективного творчества или трудовой деятельности, другие — вокруг художественной практики.

Лада Талызина говорит, что для многих региональных музеев работа с людьми с ментальными особенностями по-прежнему оказывается одной из самых сложных задач. Сначала институции учатся обеспечивать базовую физическую доступность, работать с разными аудиториями, осваивать ясный язык — и только потом переходят к более сложным формам художественного образования.

Полина Анисимова добавляет еще один важный фактор: ресурсы. Ельцин Центр, по ее словам, находится в привилегированном положении, потому что руководство поддерживает инклюзивные программы и выделяет для них необходимые ресурсы. Это касается не только самих занятий, но и всей среды: работы администраторов, коммуникации с родителями, доступности пространства, поведения охраны и других, на первый взгляд, не связанных с искусством процессов. «Создание этого безопасного пространства, открытость к тому, с кем мы работаем, кто к нам приходит, наверное, это самое важное», — говорит Полина.

Что дальше

Для Веры Светловой музейные институции могли бы помогать творческим реабилитационным мастерским выходить в более широкий культурный контекст. Она мечтает о ситуации, в которой руководители таких мастерских смогут стать своего рода связующим звеном с музейными инклюзивными отделами, а сами студии будут заниматься не только трудовой активностью и производством сувениров, но и выставочными проектами, посещением выставок и собственной художественной программой.

Для Лады Талызиной конечная задача тоже не ограничивается тем, чтобы человек просто пришел в мастерскую. В «Гараже» стараются постепенно выстраивать для художников с инвалидностью индивидуальные маршруты — от первых занятий к более самостоятельной художественной реализации, включая арт-резиденции.

При этом важен и еще один шаг: возможность существовать за пределами организации, которая помогла художнику начать этот путь. Пока художника сопровождает фонд, музей или мастерская, именно они часто становятся его связующим звеном с внешним миром. Но в перспективе человеку важно получить возможность самостоятельно или с поддержкой родителя, опекуна существовать в художественном поле.

Поэтому инклюзивное арт-образование — это не столько про то, чтобы научить человека рисовать. И даже не обязательно про то, чтобы сделать из участника художника. Скорее, речь идет о создании среды, в которой у человека появляется возможность регулярно заниматься искусством, найти собственный язык, понять, насколько ему это вообще нужно, и постепенно выйти с этой практикой за пределы мастерской.

26 сентября в 12:30 героини материала примут участие в дискуссии «Инклюзивные проекты между искусством и образованием». Послушать дискуссию можно будет на YouTube и в VK.