Кто собирает искусство: коллекция Юлии Бычковой в Москве и Никола-Ленивце

В ПОСЛЕДНЕЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ МЫ НАБЛЮДАЕМ ОГРОМНЫЙ ИНТЕРЕС К ПАБЛИК-АРТУ И АРТ-ПАРКАМ. ПРИ ЭТОМ МНЕ ТРУДНО ВСПОМНИТЬ КАКОЙ-ТО ДРУГОЙ ПРОЕКТ, РАВНЫЙ НИКОЛА-ЛЕНИВЦУ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ СИЛЫ СООБЩЕСТВА. КАК ДУМАЕШЬ, НА ЧТО РЕАГИРУЕТ ВАША АУДИТОРИЯ?

Наша аудитория реагирует на что-то странное в природном контексте. Общее ощущение, которое создается на протяжении многих лет Никола-Ленивцем, достаточно комплексное и рассчитано на восприятие разной аудитории. Есть аудитория, которая привыкла к нам относиться как к экспертной площадке. И она достаточно большая, ее становится всё больше и больше. К нам обращаются люди, которые понимают, как взаимодействовать с искусством в публичном пространстве, как создавать собственные парки, как работать с локальной идентичностью. И в нашей стране этот тренд сейчас поддерживается на самом высоком уровне, что действительно помогает развиваться многим территориям. Еще одна аудитория — это женщины, которые в большей степени, чем мужчины, интересуются ярким, прекрасным: и развлечениями, и расширением собственных миров. Женщины тянут за собой семью, мужей, детей, которые непосредственно на территории Никола-Ленивца начинают понимать, где они оказались. Есть аудитория молодых тусовщиков, которые в целом любят фестивали, скажем так. Для них Никола-Ленивец — это одна из фестивальных площадок, где происходит множество событий на любой цвет и вкус, где можно выгулять своих демонов, выплеснуть энергию, показать себя и на других посмотреть. Наверное, это три основные группы людей, которые продолжают на нас достаточно активно реагировать.

ЧТО ПОЛУЧАЕТ ЗРИТЕЛЬ, ПОПАДАЯ В НИКОЛА-ЛЕНИВЕЦ?

В первую очередь — всё, что касается необычного контента, который сложно найти в нашей стране. Хотя всё больше мы становимся мейнстримом, но всё-таки для широкой аудитории Никола-Ленивец продолжает оставаться местом, где можно соприкоснуться с удивительным контентом как в парке чудес. А второе — зритель пытается понять, нравится ему это или нет. Так как мы работаем на широкую аудиторию, парк не огорожен забором, нет никаких ограничений по визиту. Так что получить визуальный опыт может каждый, но не каждому он может понравиться. А за этим следуют вопросы понимания себя: кто я, зачем мне это нужно, почему это здесь. Базовые вопросы, на которые хорошо периодически отвечать.

КАК БЫ ТЫ ОПИСАЛА, НА ЧТО ПОХОЖИ СКУЛЬПТУРЫ НИКОЛА-ЛЕНИВЦА? Я ИМЕЮ ВВИДУ КАКОЙ-ТО ОБЪЕДИНЯЮЩИЙ МОТИВ, ПАТТЕРН ИЛИ ОБЩЕЕ СИМВОЛИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ.

Мы много раз возвращались к осмыслению того, какое искусство может появляться в Никола-Ленивце. Несмотря на то, что у нас меняются кураторы, наш основной костяк — из четырех человек, но всё-таки мы разные люди, с разным уровнем восприятия и рефлексии. И у нашей коллекции действительно есть невидимый объединяющий нарратив.

Даже приглашали Юлию Лидерман, известного искусствоведа, которая провела работу над тем, чтобы выявить, осмыслить и сформулировать как называется то искусство, которое за 20 лет нашей работы выросло в коллекцию. В этом исследовании обнаружилось много удивительного. Например, всё, что касается объектов, которые мы создаем и затем «отдаем в вечность», определили как «временные медиа». А скульптуры, которые объединяют несколько территорий и становятся коммуникационным хабом, назвали «градостроительными перфомансами».

Кураторов в нашей команде объединяет коллективная нелюбовь к фигуративному искусству. Нам важно, чтобы в форме была большая доля абстракции, тогда у всех наблюдающих ее зрителей будет возможность достроить представление о содержании инсталляции. У скульптуры, которая появляется в Никола-Ленивце, обязательно должна быть глубокая коннотация. Очень важна контекстуальность, потому что, как мы считаем, залог успеха любой публичной скульптуры — слои, которые ты откапываешь и тебе никогда не скучно вернуться снова к этой вещи. Этим паблик-арт отличается от мемориального бронзового монумента.

Также при создании скульптуры важен ее пространственный диалог с природой — это значимый контекст и самый важный масштаб. На территории парка много неба и высокий лес. Авторам надо сделать чудовищно много усилий, чтобы с этим соревноваться. И чтобы это соревнование выглядело не как потуги преодолеть природное гипервеличие, а как выстраивание тонкого диалога. Это важная часть кураторской и продюсерской работы — отслеживать, чтобы не было диссонанса.

Еще важно бережное отношение к неподготовленному зрителю. Подготовленный зритель и так считает смысл, а неподготовленный может быть сильно оскорблен, удивлен. И нам бы хотелось, чтобы сонастройка с неподготовленным зрителем тоже прошла деликатно. В этом смысле нам важно, чтобы считывание искусства было доступным.

КОМАНДЕ НИКОЛА-ЛЕНИВЦА УДАЕТСЯ АДАПТИРОВАТЬ ПОД СВОЕ ПРОСТРАНСТВО ЛЮБЫЕ СОВРЕМЕННЫЕ ФОРМАТЫ. КАКОЕ ЗА ЭТИМ СТОИТ ПОНИМАНИЕ ПРОЦЕССОВ, ПОЗВОЛЯЮЩЕЕ ВАМ БЫТЬ ГИБКИМИ?

За этим стоит чувство безопасности, желание реализовываться и получать удовольствие. Потому что постоянное обновление нам обеспечивает экономическую устойчивость. Мы понимаем, что в процессе нашего общего дела невозможно остановиться. Как только ты начинаешь останавливаться, мир устроен таким образом, что перевернет тебя.

РАССКАЖИ, ИЗ ЧЕГО СКЛАДЫВАЕТСЯ ПРОЦЕСС СТРОИТЕЛЬСТВА ЛЮБОГО ОБЪЕКТА В НИКОЛА-ЛЕНИВЦЕ?

Этот процесс видоизменялся в течение времени. Раньше мы осуществляли экспансию — выбирали новую территорию и создавали на ней объекты искусства, за ними следовала инфраструктура: навигация, дорожки, кемпинги. То есть искусство было впереди бизнес-задач. В 2014 году у меня возникло ощущение, что мы уже создали базовую форму парка, куда просто приезжают люди. Стало очевидным, что если мы будем продолжать в том же духе, то эта захватническая позиция будет работать против нас. Наших ресурсов не будет хватать для того, чтобы выстраивать инфраструктуру вокруг искусства. Так как важно не только строить, но и ухаживать за всем — на данный момент парк располагается на 650 гектарах, больше, чем ВДНХ, и это не простой масштаб, чтобы поддерживать всё в порядке.

Наверное, с 2016 года, когда мы всё-таки вышли в самоокупаемость, то начали по-другому подходить к планированию нашего художественного нарратива, потому что экономика стала вносить свои коррективы. И, соответственно, тогда мы стали измерять и продумывать сценарии пребывания человека на территории: какое искусство удлинит это пребывание, какое искусство может помочь нам увеличить чек. Как только ты начинаешь существовать в понимании того, сколько вообще эта художественная жизнь стоит, сколько ты должен зарабатывать, чтобы эта культурная инновация не закончилась завтра, планирование и экономика сразу занимают свое место. И тогда созидание перестает быть самодурством, а начинает стройно дружить с бизнес-процессами.

Базово сейчас мы мыслим так: парк ставит задачу одному из наших фестивалей, Архстоянию или Архстоянию Детскому, например — здесь в дальнейшем мы будем развивать инфраструктуру, а тут планируем строить детский лагерь. Командам этих фестивалей предлагается осмыслить эти территории, потому что команде парка это интересно, укрепит финансовую модель и устойчивость в целом. Затем мы идем к художникам или архитекторам, и предлагаем им в этом месте сделать что-то классное, что подчеркнет природу и будет отвечать нашим задачам. Затем формируется бюджет, после появляется эскиз и тогда начинается долгий процесс проектирования. Иногда арт-объекты планируются по несколько лет.

Например, над «Мавзолеем мечты», самым большим объектом в парке, мы с его автором Тотаном Кузембаевым работали два года, и он как раз может быть примером того, каким образом мы теперь начинаем работать с новой территорией. У нас был самый дальний кусок территории, мы назвали его «новая земля». В тот момент было понятно, что через шаг популярность парка заставит нас создавать новую инфраструктуру парковок, локации для кемпингов и так далее. Но был вопрос, как выйти на эту территорию, чтобы она имела не просто бизнес-ценность и не просто инфраструктурную ценность? Соответственно, этот шаг был сделан вместе с Тотаном Кузембаевым, а территория обозначена инсталляцией «Мавзолей мечты». И теперь уже инсталляция выступает в качестве доминанты этой территории, она диктует транспортные узлы и от нее легче отстраиваться.

Мы недавно говорили с моим партнером Иваном Полисским, и поняли, что считаем себя экспертами по созданию природных блокбастеров. Нам очень нравится делать фестивали и выходить в sold out. Связано это с яркостью впечатлений, за которые хочет платить потребитель. Когда мы садимся придумывать новый фестиваль, то спрашиваем себя, какой нарратив, какую историю мы хотим рассказать нашему участнику, какую сказку он получит? Какую историю про себя, близких, свою страну, важные переживания мы хотим прожить вместе с ним? Исходя из этого возникает персона нового куратора, а куратор создает тот нарратив, который мы постепенно сообщаем по мере приближения события.

Например, у фестиваля Архстояние в этом году — юбилей, и Василий Бычков, приглашенный куратор, придумал нарратив о фантазийном белом городе, в котором есть 13 уникальных городских объектов: аэровокзал, лечебница, музей, школа и даже горсовет. Соответственно, мы последовательно и внимательно рассказываем нашему зрителю о том, что его ждет. И, конечно, в такой масштабной тотальной инсталляции все объекты не могут попасть просто по своим бюджетным оценкам и статусам в коллекцию. Поэтому из 13 объектов будущего фестиваля в коллекции останется один. Нет задачи заполнить гектар земли искусством. Я вообще считаю, что Никола Ленивец — это пространство пустоты. И на самом деле с большим удовольствием иногда расстаюсь с объектами, потому что тогда возвращаюсь в ситуацию «точки ноль», когда можно снова придумывать новый мир.

КАК ВЫ СЛЕДИТЕ ЗА ОБЪЕКТАМИ: ЧТО СОХРАНЯЕТЕ, ЧТО НЕТ, ЕСЛИ УНИЧТОЖАЕТЕ ОБЪЕКТЫ, ТО КАК?

Изначально Николай Полисский создавал именно временные арт-объекты и считал, что это высший талант уметь создать красоту и уметь с ней расстаться. То есть его «Снеговики» таяли, «Дровник» раздали на дрова, «Медиа-башня» и «Сенная башня» были сожжены, и только лишь «Маяк» в 2004 году решили оставить, потому что стало очевидным, что люди приезжают и начинается новый этап развития места. Мы в принципе про руинирование искусства, любим этим заниматься и не считаем, что всё надо сохранять.

Понимание того, что сохранять, а с чем расставаться, складывается из нескольких факторов. Во-первых, народная любовь. «Ротонду» Александра Бродского мы реконструировали два раза и, судя по всему, будем реконструировать ее бесконечно, потому что этот объект попал в контекст, ландшафт, русский культурный код, сочетает в себе аристократизм и русское бедное и в целом отражает понимание того, что такое новая духовная архитектура. Таких объектов, которые точно совершенно стали блокбастерами нашего парка, много. На них выделяется бюджет, они поддерживаются.

Каждый раз, когда объект технически приходит в упадок, а мы делаем практически все объекты из природных материалов, которые, конечно же, недолговечны, то у нас собирается художественный совет, и мы решаем, почему эта вещь должна остаться, или почему эта вещь точно должна исчезнуть. За прошедший год у нас было восстановлено рекордное количество арт-объектов — «Мостки» Дмитрия Гутова, «Дом над лесом» Анны Щетининой, «Вселенский разум» Николая Полисского, «Удаленный офис» Александра Константинова. И каждый раз для решения о восстановлении объекта были достаточно разные причины.

Например, у Александра Константинова в принципе нет никаких арт-объектов в России, потому что он в основном был реализован за рубежом, а он очень значимый российский автор, его уже с нами нет, поэтому мы не можем взять и уничтожить его память. «Вселенский разум» это один из самых больших арт-объектов нашего парка, который люди страстно любят. «Дом над лесом» связан с фестивалем Архстояние 2008 года, тема которого — «Ноев ковчег», и этот объект важен с точки зрения нашей культурной памяти, плюс этот объект обозначает границу между полем и лесом, делая пространственную композицию цельной. «Мостки» Дмитрия Гутова, помимо того, что это просто тонкий философский проект, он еще важен инфраструктурно, так как соединяет две территории и проходит через болото. Но при этом, например, с «Ленивым зиккуратом», который простоял почти 10 лет, было принято решение всё-таки расстаться, потому что его базовый ремонт стоил дорого. И по сравнению с «Ротондой» этот объект не снискал такой уровень народной любви, что мы видим по отзывам и количеству упоминаний.

А так каждую «Масленицу» мы строим шикарные арт-объекты, которые жалко сжигать, но мы их сжигаем. Видимо, эта дихотомия во многом и привлекает людей на «Масленицу». Потому что им страшно жалко смотреть, как исчезает объект, но и привлекательно на это смотреть, скажем так. То есть, если возникает это состояние, когда жалко сжигать, то мы понимаем, что всё сделали правильно.

КАК К ЭТОМУ ОТНОСЯТСЯ ХУДОЖНИКИ?

Ты знаешь, мы никогда не делаем ничего без ведома авторов, всегда стараемся уведомить, договариваясь с автором о том, что та или иная вещь исчезает, уезжает, продается, разбирается. Я считаю, что это хороший творческий процесс, потому что в Никола-Ленивце всегда должно оставаться достаточное количество пустоты, чтобы появлялись новые эксперименты. Нам удалось создать такую устойчивую платформу, где можно безопасно реализовывать свои мечты — учиться работать с материалом, учиться работать с масштабом, этого не чувствует 90% авторов.

Я никогда не забуду, как к нам приехал Иван Горшков, который в нашем парке сделал свою самую большую инсталляцию из металла. Он ушел гулять, пришел на следующий день и был абсолютно шокирован всем, что он увидел. Я поинтересовалась как он, на что он ответил: «Всё что я знал о величии до этого момента, я могу забыть». У авторов, которые привыкли инсталлировать свои вещи в галерейном «белом кубе» или в музейном пространстве, на нашей территории происходит квантовый скачок понимания масштаба, сопряжения с природными пропорциями, с небом и солнцем.

А КАКУЮ РОЛЬ ЛИЧНО ТЫ ИГРАЕШЬ В ПРОЦЕССЕ СОЗДАНИЯ ОБЪЕКТОВ И КАК ТЫ РАБОТАЕШЬ С ХУДОЖНИКАМИ, ВЛИЯЕШЬ ЛИ ТЫ НА НИХ?

Очень сильно влияю. Но не всегда. Надо понимать, на кого нужно влиять, а на кого нет. Талантливый человек может сделать всё, что угодно. А гений может сделать только то, что он может сделать. И это большая разница в работе с авторами. И когда мы, например, приглашаем Александра Бродского, мы ему говорим: «Мы хотим с тобой поработать, нам нужно в этом месте что-то сделать». Он говорит: «Окей». И потом мы держим пальчики. Но, как правило, Саша делает абсолютно неожиданную вещь, которая никак не отвечает нашему изначальному заданию, но мы понимаем, что это именно то, что было нужно.

Например, с некоторыми авторами процесс длится годами, с другими авторами мы делаем вещи, для которых их создание полный выход из зоны комфорта. Допустим, когда художники строят дом, чем они никогда не занимались, — они никогда не понимают, что такое дом с точки зрения быта и архитектуры, но при этом очень классно мыслят и могут сделать цельную вещь. Дом — это большая цель, технологический процесс, связанный с бюджетом, конструкциями, архитектурными чертежами, инженерией — поэтому диалог о нем может быть многолетним. Бывает всякое, при этом мы понимаем, что цель, к которой мы идем, оправдывает все эти издержки.

КОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ КОЛЛЕКЦИЯ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА НИКОЛА-ЛЕНИВЕЦ И КАКОЙ У НЕЕ СТАТУС С ЭТОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ?

Коллекция находится на балансе нашей некоммерческой организации. А еще есть два коммерческих лица, которые занимаются обслуживанием парка, созданием фестиваля, гостиничной и ресторанной инфраструктурой. Устроено это следующим образом: мы заказываем сами себе или художнику эскиз, дальше по эскизу мы сами разрабатываем объект, сами его строим и ставим себе на баланс. Иногда бывает иначе, когда мы работаем с нашими социальными партнерами, с Фондом Чеглакова или с Музеем AZ, тогда они заказывают нам арт-объект, а потом мы его создаем и передаем в долевой форме собственности как часть нашей коллекции. Любые изменения таких арт-объектов возможны только по согласованию с нашими партнерами.

В КАКОЙ МОМЕНТ ВЫ САМИ ДЛЯ СЕБЯ ПОНЯЛИ, ЧТО ТО, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ — ЭТО КОЛЛЕКЦИЯ?

Наверное, в 2014-м году, когда тот задор, с которым всё начинало создаваться в начале 2000-х, стал приобретать рациональные черты. Мы понимали, что есть авторы, которые нам дают больше, чем мы им. А есть те, кому, соответственно, мы даем больше внимания. И, наверное, баланс между этими позициями позволил нам создавать коллекцию, в которой есть мэтры нашей художественной сцены, иностранные авторы, молодые и никому не известные авторы. Естественно, всё это очень разное искусство. Авторы музейного уровня, такие как Игорь Шелковский, Владимир Наседкин или Александр Бродский, конечно же, играют важную роль в нашей коллекции, кроме того, технически их работы для нас это их самые крупные произведения.

РАЗДЕЛЯЕШЬ ЛИ ТЫ КАК-ТО КОЛЛЕКЦИЮ НИКОЛА-ЛЕНИВЦА И СВОЮ ЛИЧНУЮ?

Коллекция нашего арт-парка — коллективная. Это коллекция нашего коллектива кураторов, где каждый думает о том, какой она может быть. И это уникальный случай в истории коллекционирования, когда формированием коллекции занимаются четыре человека — Николай Полисский, Иван Полисский, Антон Кочуркин и я, при этом коллекция имеет определенный и лаконичный вид. Моя личная коллекция продиктована памятью моей семьи — она началась с картин моей бабушки, которая в какой-то момент жизни начала меня одаривать своими произведениями. Потом отец стал передаривать мне часть своей коллекции. Я выросла в семье художников-архитекторов, и для меня искусство, архитектура и художественный нарратив, связанный с этими дисциплинами, являются терапией. Поэтому люблю ходить на выставки, в музеи, ездить на биеннале, потому что таким образом укрепляю свою насмотренность и наполняюсь.

Когда я самостоятельно стала способна инвестировать в искусство, то для меня открылся этот удивительный мир коллекционирования и удовольствия, которое ты от этого получаешь. По сути, в этом процессе внутренние переживания сублимируются с переживаниями любимых художников и из этого создается то пространство, в котором тебе нравится жить.

КАКОЙ БЫЛА ПЕРВАЯ РАБОТА В ТВОЕЙ КОЛЛЕКЦИИ?

Я попросила у папы себе в подарок на день рождения машину, он согласился. И на день рождения я ждала когда же папа ко мне приедет и подарит машину, он приходит, дает маленький пакетик, говорит: «По стоимости это примерно как машина». Я открываю, а там работа Наташи Гончаровой «Три жреца». Это была первая работа в моей коллекции. И это был хороший урок. Настоящая фамильная реликвия, я считаю, которая будет передаваться из поколения в поколение.

А КАК ТЫ САМА ВЫБИРАЕШЬ РАБОТЫ В КОЛЛЕКЦИЮ?

Выбираю достаточно интуитивно. Перед покупкой важно ответить на вопрос, хочется ли с этой работой находиться в одном пространстве дома, что в ней отзывается, чувствуешь ли ты ее, родная ли для тебя энергетика этой вещи? Например, я очень люблю работы Жана-Мишеля Баскии. Считаю, что это один из ярчайших художников в мире, но я бы никогда не приобрела его работу, потому что чувствую за ней огромный объем травмы, тревоги, преодоления. Находиться рядом с этим в одном пространстве я бы точно не смогла.

А КАКИЕ РАБОТЫ ИЗ ТВОЕЙ КОЛЛЕКЦИИ ПРЕДСТАВЛЯЮТ ДЛЯ ТЕБЯ ОСОБУЮ ЦЕННОСТЬ?

Например, безусловная ценность для меня — работа Владислава Мамышева-Монро «Принцесса», которая висит у нас дома при входе в квартиру. В ней юмор и гротеск выражены ювелирно.

Я обожаю работу Димы Шабалина, которую друзья мне подарили на день рождения. Это прекрасная маска, мне даже кажется, что я сначала придумала ее для себя в своей голове, а потом увидела на выставке. В моей спальне есть золотая стена и там же теперь находится эта маска, на которую я смотрю каждый день, когда просыпаюсь, и она меня очень заряжает.

РАБОТЫ КАКИХ МОЛОДЫХ ХУДОЖНИКОВ ТЫ ХОТЕЛА БЫ ПРИОБРЕСТИ В КОЛЛЕКЦИЮ, КТО ТЕБЕ ЛЮБОПЫТЕН?

Я очень хотела бы приобрести работу Маши Сафроновой, это моя одноклассница, которая работает в направлении гипер-реализма. Мне нравится то, что она делает. Думаю, это супер-актуально. Чувствуется объем мастерства и глубины. И это то, что точно станет частью истории нашего искусства.