Таня Селиверстова и Вадим Мартыненко: «Во Владивостоке все дороги ведут к морю»

Таня Селиверстова: Сейчас я работаю над проектом о китобойном промысле. Еще в дореволюционной России в бухте Авангард под Владивостоком располагалась одна из первых китобойных баз страны. Я заинтересовалась этим фактом, начала везде собирать информацию и узнала историю скелета синего кита, который хранится в музее Национального научного центра морской биологии им. А. В. Жирмунского ДВО РАН.

Скелет был заказан китобойной базе «Советская Россия» в 1964 году, чтобы впоследствии стать экспонатом в Москве на ВДНХ. Для этого был добыт крупный синий кит, очень сложным образом обработан, вы же можете представить, какого размера там были кости. Когда скелет был готов к транспортировке в Москву, выяснилось, что там он уже не нужен. То есть что-то пошло не так. Мы не знаем, что случилось, но буквально сразу же оказалось, что эти кости там никому не нужны. И дальше начинается интересный сорокалетний путь скитания китовых костей по складам города и пригорода. Скелет побывал даже на острове Попова (прим. ред. — остров в Японском море, в 20 километрах к югу от Владивостока), пока его в 2001 году не забрал к себе музей Национального научного центра морской биологии. Там он и обрел свой покой.

В процессе скитаний скелет частично растерялся: пропали практически все ребра, все конечности и некоторые детали позвоночника. У меня возникла идея воссоздать вручную часть утраченных костей из этого скелета и привезти их из Владивостока в Москву, как было задумано много лет назад, и таким образом завершить миссию кита. Как будто остался незакрытый гештальт, и мне, как художнику, захотелось заполнить пустоту в скелете, проделать жест, такой же, может быть, нелепый и странный, как и вся эта история. В общем, идея в том, чтобы все-таки довезти кита до Москвы.

Вадим Мартыненко: Мой проект начался в арт-резиденции в ЦСИ «Заря» и был задуман как мое восприятие реакции людей на изменения, которые были спущены сверху, на властное вмешательство в их жизнь. Сначала меня эта тема интересовала, проявляясь в заголовках новостей, которые я постоянно вижу, связанных с проектом Большого Владивостока (прим. ред. — проект расширения Владивостока за счет соседних территорий, включая Надеждинский район, обсуждаемый с 1990-х годов), с высказываниями о том, что сейчас будет активно развиваться агломерация вокруг Владивостока и Надеждинский район в частности. Я рассматриваю, как люди взаимодействуют с окружающей их средой, и как они реагируют на изменения, которые от них не зависят. То есть на способность человека адаптироваться или, наоборот, как-то противостоять тому, что ему не нравится.

СПУЩЕННОСТЬ ОБЕЩАНИЙ СВЕРХУ, КАК МНЕ КАЖЕТСЯ, ЭТО КАК РАЗ ТА ПАРАЛЛЕЛЬ, КОТОРАЯ ВАШИ ПРОЕКТЫ ОБЪЕДИНЯЕТ. ВЫ — КАЖДЫЙ ПО-СВОЕМУ — ПОДНИМАЕТЕ ПРЕСЛОВУТЫЙ ВОПРОС О ВОЗМОЖНОСТИ ДИАЛОГА «ЦЕНТРА» И «ПЕРИФЕРИИ».

Вадим Мартыненко: Я часто работаю по ТЗ, чтобы выполнить задачи, поставленные заказчиком. Но в этом проекте я намеренно от него отказался. Вектор непредсказуемого результата проходит через весь проект. Оказалось, что такой метод мышления более продуктивен, чем ожидать чего-то от человека или места. Я осмысляю происходящее в Надеждинском районе, представляю себе какие-то кадры, которые хотел бы сделать, общаюсь с людьми, смотрю архивы. В итоге я обнаруживаю найденные объекты или ситуации, странствуя по этому району, и там, скажем так, много биомов: застройки, береговые линии, районы охоты. Я понял, что для меня это своеобразная игра: я попадаю в какую-то локацию, которую можно исследовать и получать очки опыта в процессе.

Также немаловажно общение с людьми, которые не всегда хотят говорить. Я просто иду по улице, вижу человека, спрашиваю у него что-нибудь про район. Довольно быстро понял, что люди, привыкшие к обещаниям, не рассматривают их как какую-то ценность. В каком-то из интервью мне местный житель сказал, мол, у нас есть свои надежды, но они у нас свои, ваших нам не надо. В целом этот нарратив — ничего не ожидать, ни от кого кроме себя — проходит через весь проект. И в процессе работы над ним на первый план вышли люди, с которыми я общался, пока путешествовал по Надеждинскому району. Мне предлагали сходить вместе на охоту, посмотреть на частную коллекцию старых автомобилей, засквотить какой-то домик, в котором живут с друзьями, покататься на мопеде…

ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ОБОЗНАЧИЛ РАЗНЫЕ МЕТОДИКИ РАБОТЫ, КОТОРЫЕ ХУДОЖНИК ПРИМЕНЯЕТ В ПРОЦЕССЕ ИССЛЕДОВАНИЯ: ИНТЕРВЬЮ, ВЫХОД В ПОЛЕ И ОБЩЕНИЕ С ТЕМИ, КОГО МЫ МОЖЕМ НАЗВАТЬ СООБЩЕСТВОМ, А ТАКЖЕ ИССЛЕДОВАНИЕ АРХИВОВ. ТАНЯ, У ТЕБЯ ЭТО ТОЖЕ ЕСТЬ: ИНТЕРВЬЮ С КИТОБОЕМ, АРХИВНЫЙ САТИРИЧЕСКИЙ ВЫПУСК О СКЕЛЕТЕ КИТА ОТ КИНОЖУРНАЛА «ФИТИЛЬ».

Таня Селиверстова: Да, ролик «Фитиля» очень ценный. Его сняли в 1967 году, он как раз говорит о том, что вся нелепость этой ситуации с китом была в Москве известна.

Что касается китобоя, Виктор Павлович Щербатюк был старшим помощником на китобойной базе «Советская Россия». Сегодня ему 93 года, он написал о промысле несколько книг, до сих пор преподает судоходное право. Знакомство с ним очень на меня повлияло, помогло взглянуть на тему гораздо шире. Сначала я, как представитель современного поколения, рассматривала китобойный промысел радикально негативно. Но чем глубже погружалась, тем больше становилось очевидно, что тема слишком сложная и объемная, чтобы так просто о ней судить. Были другие времена, была другая страна: послевоенная, голодная, огромная, которую нужно было кормить. Весь промысел был ответом на большой запрос продовольственного обеспечения.

Всегда есть риск столкнуться с разными интерпретациями прошлого. Например, во Владивостоке собирались установить памятник китобоям, поднялась большая дискуссия, публика высказывалась негативно. В итоге памятник не был установлен. И я, с одной стороны, это поддерживаю и понимаю, потому что мы все знаем, к чему привел промысел. Но, с другой стороны, люди, которые занимались очень тяжелым трудом, получается, незаслуженно выброшены за борт истории. Они как будто бы не могут говорить о своей профессии. В своем проекте я дала голос промыслу и взяла интервью у Виктора Павловича.

ВАДИМ, А ТЫ, РАБОТАЯ С ОБЕЩАНИЕМ БУДУЩЕГО, КАКИМ ОБРАЗОМ ОБРАЩАЛСЯ К ПРОШЛОМУ? КАКОЕ ПРОШЛОЕ ХРАНЯТ НАДЕЖДИНЦЫ О СЕБЕ И О МЕСТЕ?

Вадим Мартыненко: Изначально моей целью была работа, в том числе, с архивами, но в процессе я понял, что в этом легко потеряться. Я бывал несколько раз в местном Доме культуры, общался с краеведами, историками, людьми с полярными мнениями о том, что происходит с районом, и как он должен развиваться. В процессе работы я снимал найденные ситуации и темы, связанные с людьми, с которыми общался. Я переинсценировал то, что видел, в своем ключе. Скажем, если функция места меняется со сменой сезонов, то меня интересует не первый результат и не второй, а вообще пятый или десятый — такая рекурсия смыслов места.
Конечно, я отталкивался, прежде всего, от жителей района и знаний, которые они несут с собой. Сначала я спрашивал, как они относятся к обещаниям будущего. Затем начал задавать вопросы, связанные с их повседневным бытом: о чем они мечтают, как проходят их дни.

Один из ключевых кадров, который был сделан в процессе работы над проектом, изображает некий советский миф о природном изобилии этой местности. Сейчас к этой территории приковано внимание, потому что в 2012 году прошел первый саммит стран АТР во Владивостоке, в рамках которого построили множество инфраструктурных объектов, в том числе, низководный мост через залив, соединивший полуостров Де-Фриз с городом. До этого Надеждинский район был «на выселках», дальним пригородом. Было интересно смотреть, как на моих глазах меняется мегаплан по его развитию. В советское время мегапланов у нас было много, и мне захотелось изучить, как они реализовываются сегодня.

Таня Селиверстова: Вылов китов тоже был мегапланом. Как мне сказал Виктор Павлович, затраты на стоимость китобойной флотилии окупились всего за несколько рейсов. Китобои по советским меркам очень хорошо зарабатывали. Владивосток всегда был городом моряков и рыбаков. И поэтому, относительно других городов страны, люди здесь жили лучше. Здесь можно говорить не только о природном изобилии: у моряков был доступ к распределительным пайкам, потому что корабли получали снабжение. Даже в эпоху жесткого дефицита снабжение на кораблях было хорошее.

А фигуру кита в своем проекте я применяю скорее как метафору. Вместе с сообществом воссоздаю кости вручную из папье-маше, как бы заполняя пустоту: и буквальную, возникшую в скелете кита из-за утерянных позвонков, и смысловую, связанную с восприятием китобойного промысла сегодня. Память о нем провисла, провалилась куда-то в забвение. Мне хочется дать этой памяти новую жизнь.

Вадим Мартыненко: Таня сейчас упомянула заполнение пустоты, и я вспомнил, что одной из моих целей, с которыми я подавал заявку в арт-резиденцию в ЦСИ «Заря», было исследовать этот район и заполнить как бы для самого себя пустоты знания о нем. В Надеждинском районе я никогда не бывал целенаправленно, только проезжал мимо.

Таня Селиверстова: Хотя живем рядом с районом.

Вадим Мартыненко: Живем рядом, да. Я всё время проезжаю мимо в аэропорт по трассе. Фотоисследований, связанных с районом, не существует вообще. И работа с метафорой мне тоже близка. Через описания внутренних переживаний людей и городские легенды я стремлюсь обнаружить разрыв между тем, что есть, и тем, что ожидается или обещается.

Таня Селиверстова: Вадим сказал, что ему неинтересно говорить прямо. Я точно так же чувствую. Про китов уже было сказано миллион раз. Тема экологическая, она давно уже звенит, гремит, всё очевидно. Гораздо интереснее создать свою мифологию и через нее по-другому посмотреть на тему.

НАСКОЛЬКО ВАМ ВАЖНА ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ ОТ СООБЩЕСТВА?

Таня Селиверстова: Очень важна! У меня была совместная практика с сообществом: вместе мы клеили кости кита и параллельно обсуждали этические вопросы вокруг промысла. Лилия Геннадьевна Кондрашова, научная сотрудница музея, которая является, можно сказать, уже соавтором моего проекта, спросила у сообщества, мол, как вы считаете, этот кит погиб зря или не зря? Получается, что свою основную задачу он не выполнил — на выставку достижений народного хозяйства не приехал, а остался в виде растерявшихся костей. Мы начали это обсуждать. Люди говорили, что всё не зря, ведь кит играет действительно важную роль в коллекции музея, можно сказать, он там ведущий экспонат. Постоянно приезжают делегации, проходят научные программы. Кит собрал вокруг себя большое количество заинтересованных людей. У него судьба гораздо интереснее, чем у тех китов, которые просто ушли на муку.

Пока шло обсуждение, я поняла, что всем хочется оправдать смерть этого кита. Найти какие-то важные причины, даже додумать то, чего не было. Мы так устроены, человеку всегда хочется оправдать нехорошее. Нам сложно принять, если что-то было зря. Мой уход в мифологию и некий сюрреализм (я делаю серию графики «Сон человека, убившего большого кита») — как раз ответ на вопрос, зря или не зря это случилось, и можем ли мы вообще выносить такие суждения. Ведь всё чуточку сложнее.

Вадим Мартыненко: Гуляя по Надеждинскому району, в какой-то момент я обнаружил себя на кладбище на краю села Вольно-Надеждинское. Вижу двух мужчин, которые стоят около мопеда и о чем-то разговаривают. Мы разговорились, и оказалось, что они против того, чтобы Владивосток присоединял Надеждинский район к себе. Связано это со стоимостью электроэнергии, льготами и так далее. Мол, они уехали из Владивостока, чтобы быть подальше от шума, а сейчас это всё наоборот сюда придет. Один из мужчин, который был более активен в диалоге, рассказал, что однажды увидел в местном Доме культуры книжку. В ней описывалось, как правильно привлекать поселенцев на Дальний Восток, а именно — в Надеждинский район, чтобы фермеры заселяли эту местность, выращивали скот, растения и обеспечивали район продовольствием. В книге предлагались методики, как убеждать людей, чтобы они сюда ехали. Вы, мол, подводите корову к лесной чаще, вешаете ей на рога корзинку, отпускаете на ночь, а на следующий день корова выходит из чащи с корзинкой, полной свежих ягод. Настолько плодородной представлялась эта местность. В итоге кадр с историей этих мужчин стал одним из центральных в моем проекте, потому что он реконструировал образ метафорического, синтетического мифа об изобилии, которого вообще не существует в реальной жизни. А когда я попал в этот Дом культуры и у разных людей спрашивал о книге, никто — ни библиотекарь, ни краеведы — не смог мне сказать, существует ли эта книга вообще.

Фотография как медиум достаточно сильно ограничивает в высказывании: я либо работаю с документальной фотографией, отражая некую реальность, либо иду по документальному методу, но совмещая, комбинируя, или вообще полностью уходя в сторону вымышленного.

На выставке в «Заре» по итогам моей резиденции были представлены и объекты, в которых я размышлял на тему сувениров места. Я изучил рынок сувениров в Надеждинском районе и обнаружил, что почти ничего не существует, кроме деревянных значков, которые делает местный житель в Тавричанке (прим. ред. — поселок в составе Надеждинского района), если я правильно помню. Эти значки хранятся в Вольно-Надеждинском краеведческом музее, собственно, в Доме культуры. Я подумал, что нужно делать свои сувениры. Так, один из моих кадров воспроизводит миф о сизифовом труде этой бесконечной стройки: я сфотографировал строителя, несущего тяжелый дорожный знак с топонимом «Спутник». Его не существует в реальности на картах, но это название применимо в расхожей формулировке к Надеждинску как городу-спутнику Владивостока. Этот топоним есть в пресс-релизах, в публичных высказываниях. Я поместил это слово на дорожный знак, по цветам обозначающий въезд в населенный пункт. В моем знаке используется синее поле, что означает, что мы никаким образом не соприкасаемся с этим населенным пунктом. Его не существует, а мы проезжаем мимо.

Еще одним объектом на выставке стал забор — типичный объект для района, где многие дороги ведут к ограждениям, отделяющим частные территории. Я разместил на выставке фотоработу, которая находилась за этим забором — ее нельзя было увидеть, ровно посмотрев на забор. Нужно было либо заглянуть за забор, либо попытаться рассмотреть фотографию сквозь прутья решетки.

ВАДИМ, ТЫ СРАБОТАЛ КАК ИСТИННЫЙ ФЛАНЕР ПО НАДЕЖДИНСКОМУ РАЙОНУ, И ЗДЕСЬ Я ВСПОМИНАЮ СЕРИЮ ГРАФИКИ ТАНИ, ГДЕ ОНА ГУЛЯЕТ ПО ВЛАДИВОСТОКУ И ДОКУМЕНТИРУЕТ ЕГО МЕСТА И ЛЮДЕЙ ЧЕРЕЗ РИСУНКИ.

Таня Селиверстова: Моя арт-практика началась с документирования города: я рисовала людей в городе, на пляже. И мне до сих пор прилетает критика за пляжные зарисовки, ведь это личное пространство, а взгляд художника часто объективирует свою модель.

Вадим Мартыненко: А фотография — это вообще агрессивный медиум.

Таня Селиверстова: Ну да, но ты, Вадим, всегда спрашиваешь разрешение героя, можно ли сфотографировать, а я не спрашиваю, можно ли нарисовать. В том числе потому, что рисунок не так документален, как фотография, правильно? Я могу всегда сделать вид, что это не тот человек. И как будто бы я не несу такой ответственности, как Вадим.

Вадим Мартыненко: Даже если я спросил разрешение и полностью в контакте с человеком, всё равно это мой взгляд на него, и я вмешиваюсь в его личное пространство, выстраиваю иерархию между собой и человеком в кадре, какое-то новое отношение, которого до этого не было. Я не пытаюсь от этого избавиться, но смещаю эту оптику с себя на человека посредством интервью с ним: я не свой взгляд транслирую, а мнение героя.

Таня Селиверстова: Ты, получается, словно одушевляешь своих персонажей, да? Даешь им голос.

Вадим Мартыненко: Не столько персонажей, сколько их истории, которые невозможно фотографировать «в лоб». Работаю с документом, воспоминанием, историей из прошлого или ожиданием будущего, и инсценирую их в кадре.

Таня Селиверстова: А я ухожу в обезличивание своего персонажа: я его утрирую, изменяю до неузнаваемости, додумываю за него историю. Могу смешать нескольких персонажей в одного и, тем самым, сделать их вообще неузнаваемыми.

У меня кит стал персонажем. Про него, кстати, абсолютно точно известно, что это была самка. И поэтому у меня родился образ девы-кита, которая танцует свой сакральный танец.

В Москве мне хочется попасть на ВДНХ и посмотреть их архивы, узнать, почему они тогда не взяли скелет. Изначально, заказывая его себе, они же как-то представляли, где его разместят, как покажут. Очень хочется этим заняться.

В идеале, конечно, если бы ВДНХ пригласила нас с Лилией Геннадьевной к себе — проект получил бы там новую жизнь. А пока летом будет выставка в московской галерее «Система», а осенью — во владивостокской «Арке». В конце концов проект займет место в музее Национального научного центра морской биологии им. А. В. Жирмунского ДВО РАН.

ВАДИМ, А У ТЕБЯ КАКОЕ БУДУЩЕЕ ВИДЕНИЕ ТВОЕГО ПРОЕКТА? КАК ОН МОЖЕТ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ?

Вадим Мартыненко: Пока что он развивается вширь. Мне всё еще интересно исследовать эту территорию, потому что Надеждинский район реально огромный, его не исходить ни за месяц, ни за год. И временные отрезки тоже важны, потому что смена сезонов, как оказалось в процессе съемок, действительно меняет функцию пространства, и из-за этого меняется и подход работы. До буквального: летом люди могут быть более разговорчивы, зимой же все поскорее торопятся домой, чтобы не стоять на холодном ветру. Хочется углубляться в разные сообщества. Пока я гулял по району, подумал, что было бы интересно сделать игру или цифровое приложение, «ходилку» по району. И понятно, что это будет не универсальный, а субъективный взгляд на происходящее там, не Википедия района.

БЫВАЕТ ТЯЖЕЛО ОСТАНОВИТЬСЯ В ПРОЦЕССЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО ЕСТЬ ОСТАНОВКИ В ВИДЕ ВЫСТАВОК, КАК И У ЛЮБОГО ИССЛЕДОВАНИЯ, ОНО РАСТЕТ И РАСШИРЯЕТСЯ.

Таня Селиверстова: Ну да, колесо тебя крутит уже само, и чем больше это колесо, тем мощнее у него инерция. Меня сейчас уже скорее двигает научное сообщество вокруг музея морской биологии, чем я сама. Они пишут, спрашивают, как движется процесс. Поэтому, естественно, я чувствую большую ответственность перед всеми. Выставки тоже важны, конечно, как результат, но процесс — это самая важная часть.

Вадим Мартыненко: У меня тоже будет «остановка» в виде выставки, пока мы ведем переговоры с двумя владивостокскими галереями. Хочу наполнить выставочное пространство историями людей, их собственными мифами, из которых выросли мои фотографии. Выдвинуть тем самым на первый план то, что рассказал мне человек, в прямой цитате, и показать это на фотографии — без объяснений о пути к ней. Еще помимо фотографий планирую представить пару объектов. Так, гуляя по одному из пляжей, я понял, что меня всё время окружает какой-то звук. Это было не море, хотя я шел по берегу, а звук трассы. Трасса организует весь район, ее слышно буквально отовсюду. И я подумал, что было бы забавно сделать объект-ракушку, которую подносишь к уху, но слышишь из нее не море, как это принято, а этот шум трассы. Самое забавное, что когда я записывал и редактировал этот звук, он едва был отличим от звука моря. В нем нет гудков, ведь на трассе обычно никому не гудят. Машины едут сплошным потоком, и это просто монотонный гул.

Таня Селиверстова: Белый шум.

Вадим Мартыненко: Я в этом усмотрел момент взаимодействия человека и природы.

КАКИЕ У ВАС МЕСТА СИЛЫ ВО ВЛАДИВОСТОКЕ?

Таня Селиверстова: У меня дед был полковником военно-морского флота. И у нас был тот самый сервант, в котором стояло всё, что положено, по классике: сколько-то ракушек, кораллы, китовый ус. Вымпелы висели, модели корабликов. Дедушка у меня был уважаемый человек в городе, ему дарили много подарков. И мне досталась от него эта квартира, она стала для меня таким сервантом, местом силы и накопления добра энергетического. Ну и, конечно же, она находится рядом с морем. Тут я, наверное, не оригинальна совершенно, но в любой непонятной ситуации надо идти к морю. Это отличает, наверное, нас, дальневосточников, — как без моря-то справляться со стрессом?

Вадим Мартыненко: Я вот тоже думал, какие у меня места силы, и понял, что это буквально море. Сначала думал, может быть, какой-нибудь гористый рельеф? Нет. Или какая-нибудь городская локация? У нас есть сквер Чехова, там, где гостиница «Азимут». Из него открывается вид на Амурский залив. Сквер приятный, потому что находится в не самом удачном для туристических прогулок месте, где мало людей всегда. Другое место, еще ближе к морю, это Владивостокский порт. Это закрытая территория, туда просто так не попадешь. Но находясь там, ощущаешь некую обособленность, ведь ты находишься и в городе, и словно вне его — это место, куда ограничен доступ. Мне нравится ощущение того, что оно функционирует своим ходом, вне зависимости от тебя и как будто бы от остального города тоже, оно создает эффект какой-то отдельности. И при этом там и море совершенно рядом, можно буквально подойти и посмотреть, как оно плещется под ногами. И там разворачивается эта постоянная портовая активность, неважно день это или ночь. Это вселяет оптимизм. И третье место — недалеко от низководного моста. Если пройти вдоль берега, то можно найти небольшие уединенные пляжи, от которых до проходящих мимо электричек — буквально пять метров. Проезжая в вагоне, ты смотришь на людей, которые там отдыхают, а для тех, кто на пляже, проносящаяся мимо электричка будто бы существует в отдельном пространстве.

Таня Селиверстова: Ты интересно сказал про море под ногами. А ведь действительно у нас часто куда ни приди, под ногами оказывается море. Во Владивостоке все дороги ведут к морю. К морю не как к воде, а как к особому пространству в экзистенциальном смысле. Такому небытию. Во все стороны, куда ни глянь, море. И вот ощущение края земли у меня лично всё время есть. С самого рождения. Я живу на краю земли. Мне нравится это ощущение.