Кто это придумал и как это работает: команда архитектурного бюро NOWADAYS office

Наталья Масталерж

архитектор и сооснователь NOWADAYS office

У NOWADAYS ОСОБЫЙ ПОДХОД К АРХИТЕКТУРЕ. МОЖЕТЕ СФОРМУЛИРОВАТЬ, В ЧЕМ ОН СОСТОИТ?

Архитектура — профессия, где результат зависит от множества факторов, находящихся далеко за пределами контроля архитектора, а потому не гарантирован. Мы всегда старались делать больше, чем предполагает ТЗ, экспериментировать, небанальным образом решать даже формальные задачи, участвовали в конкурсах, чтобы проверять свои смелые гипотезы, которые оказывались удачными. Обогащали процесс проектирования исследованиями смежных контекстов: культурных, исторических, материальных. Не стеснялись признаваться в любви к вещам, табуированным в архитектурной среде: орнаментальности, декоративности, рукотворности, мифам, легендам, мистике. Складывали нарративы и составляли манифесты. У нашего первого проекта сайта планировался раздел dark side, где были бы показаны наши находки и откровения, такой сундук с необязательными сокровищами.

Мы с самого начала много говорили о поиске собственного пути и идентичности: кто мы такие как московское архитектурное бюро, что для нас значит работать в Москве, как изучать ее особенности и странности. ​Так появились исследования московской материальности и сакральной геометрии, странных судеб московских «надстроенных» домов, которые мы назвали «химерами», — все это росло из стремления расширить и обогатить контекст проектирования.

Изучение «московскости» воплотилось в выставочном проекте «Противочувствие», посвященном московским парадоксам (2015); в мастерской студии в МАРШе, где мы со студентами собирали «Московские странности» (2017) и в воркшопе «Московские катастрофы» (2018).

Всё это наполняло наши проекты, позволяло находить яркие, запоминающиеся решения. Сейчас реальность московского девелопмента подталкивает нас к производству проектов на высокой скорости, а наши dark side-проекты выходят на свет, воплощаясь в виде самостоятельно инициированных жестов: образовательных, кураторских, художественных.

В конечном итоге не подчиненные жесткой практической логике действия по расширению собственных горизонтов приносят плоды: не только чувство удовлетворения и радости от того, что делаешь, но и возможность заходить на другие территории — например, на территорию искусства.

ВЫ МНОГО РАБОТАЕТЕ С КУЛЬТУРНЫМИ ИНСТИТУЦИЯМИ. РАССКАЖИТЕ О ОБ ЭТИХ ПРОЕКТАХ.

Да, музейные проекты — одни из наших любимых. Конечно, это в первую очередь Музей Кремля. Мы получили возможность над ним работать во многом благодаря нашим «побочным» практикам, о которых я говорила выше. Здесь стал важным эксперимент с «русскостью» — через сказки, вложенность одного в другое (ларец — утка — яйцо — игла), многослойность. Под огромным сводом нового корпуса мы развернули масштабную сценографию пространства.

В Новом пространстве Еврейского музея проявился наш подход «город в городе», изначально изобретенный для реконструкции исторических промышленных территорий: работа с топонимикой, наделением лиминальных пространств именем и архетипом (улица, площадь), чтобы перезапустить в них жизнь. Там же — тема ковров, орнамента, «одомашнивания» пространства, выраженная в раскладке бетонной плитки.

Коллективная концепция Арктического музея современного искусства АММА — наш самый северный проект. Это реконструкция бруталистского универмага, где архитектура оказывается «не в фокусе», растворяясь в полярной ночи, а сквозь снежную бурю маяком светит инсталляция на крыше «ДОМ ГОВОРИТ» — анаграмма из бывшей вывески «Дом торговли».

Один из первых проектов бюро — Центр мультимедийного искусства МАРС в бывшем цеху завода шампанских вин в Абрау-Дюрсо. Нам было важно подчеркнуть красоту исторической архитектуры, но и привнести новый слой — мы установили блэк-боксы для мультимедийных инсталляций из травленой радужной стали. Посетитель проходит сквозь череду светлых и темных залов, где мультимедийные инсталляции находятся внутри архитектурных.

Похожий принцип распределенного музея мы использовали для концепции развития музеев Томского государственного университета. Среди аудиторий старейшего сибирского вуза прячется россыпь музейных кунсткамер и навигация по зданию превращается в поиск hidden gems, которые мы подсвечиваем дизайнерскими приемами, выделяющими и их в общем университетском пространстве. Здесь мы транслируем важную для нас идею метаболического музея, сформулированную куратором Клементин Делисс: музей как не только хранилище, но и место создания нового.

ВЫ ВСЕГДА РАБОТАЕТЕ САМОСТОЯТЕЛЬНО ИЛИ ПРИГЛАШАЕТЕ К СОТРУДНИЧЕСТВУ ДРУГИЕ БЮРО?

Мы часто используем горизонтальные творческие форматы внутри бюро, но также очень любим на равных сотрудничать с другими архитекторами и художниками. Так родился ЦЕХ: совместная инициатива бюро Saga, Хора и наша. Это пространство для открытой рефлексии об архитектурной практике, ее ценностях и смыслах.

Недавно ЦЕХ сделал большую выставку «Времени нет» в Музее архитектуры. Я выступила со-куратором, а наше бюро разработало дизайн. Отправной точкой стала работа с архивами музея и экспериментальные подходы к принципам формирования постоянной экспозиции, которой в музее все еще нет. Нам удалась небольшая шалость — временно поместить на фасад здания Аптекарского приказа, где проходила выставка, электрическую вывеску в форме зеленого креста. Дело в том, что сотрудники музея неформально называют этот корпус «аптекой».

Другой пример проекта, основанного на коллективных действиях, это, конечно, наше «Полотно». Объект, рожденный совместным трудом, где все были равны и у каждого была собственная, незаменимая роль.

Распределенные усилия, горизонтальность, неторопливость — все это свойства традиционного женского труда. Вдохновившись им, мы создали представленный на Биеннале сельского искусства «Преображение» перформанс «Небо упало на землю» в здании палехского льнозавода, посвященный коллективному женскому труду и цветению льна.

NOWADAYS МНОГО ДЕЛАЕТ В ПАЛЕХЕ. ЧЕМ ВАС ПОКОРИЛО ЭТО МЕСТО?

Раньше мы были целиком сосредоточены на городской среде, московской, в первую очередь. Но постепенно нас стали интересовать другие среды и другие формы жизни, негородские. Палех стал вдохновением и местом реализации наших творческих проектов. Совершенно влюбившись в Палех, его историю и удивительное местное сообщество, я не так давно купила там избу, принадлежавшую семье миниатюриста Хохлова. Когда я разбирала вещи прежних хозяев, то обнаружила большой альбом с эскизами для агитлака. Там было несколько сюжетов, посвященных женщинам и поэтике аграрного труда, совершенно религиозных в своей композиции.

Мы стали погружаться в эту тему, углубились в технологии льняного производства, связи иконописи и палехских лаков, палехской и персидской миниатюры. Исследования таких странных сближений неожиданно привели к тому, что мы собрали наши находки в ресерч для второй главы COUNTRYSIDE — большого выставочного проекта Рэма Колхаса и бюро OMA в Катаре. Я летала на открытие в начале ноября.

КАКИЕ ЕЩЕ МЕЖДУНАРОДНЫЕ АРХИТЕКТУРНЫЕ СОБЫТИЯ ВЫ ПОСЕЩАЕТЕ?

Стараюсь не пропускать Венецианскую биеннале. Это, наверное, самый показательный срез современной архитектурной мысли. Интересно, что в этом году Датский павильон отчасти повторяет наш конкурсный проект On Hold, созданный для Русского павильона. Вместо реконструкции, мы так же предлагали обнажить переходный процесс, поставить трансформацию на паузу и в этой точке тишины задаться важными вопросами. Проект стал в некотором смысле пророческим: через несколько месяцев на паузу встал весь мир, оказавшись в ковидном карантине.

Вообще моя венецианская инициация состоялась в 2004 году. В течение трех осенних месяцев в Венеции на биеннале в русском павильоне проходил Workshop Russia, куратором и идеологом которого был Евгений Асс. Он поставил своей задачей «сделать Биеннале общенациональным событием, привлечь к участию широкий круг молодых архитекторов всей страны» и первым заговорил о Русском павильоне, как об «инструменте профессиональной дискуссии и коммуникации». Это событие изменило мою жизнь, оно повернуло ее в иное неожиданное русло и познакомило меня с большим количеством важных и интересных для меня людей. Перед нами проект открыл новые, невероятные на тот момент возможности. Павильон действительно сработал как важная культурная институция, чьей целью стало не показать миру современную российскую архитектуру, а показать молодым ребятам из России мир, и тем самым, включиться в мировой контекст.

МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВЫ КОЛЛЕКЦИОНИРУЕТЕ СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО, РАССКАЖИТЕ ПРО ЭТО.

Это, конечно, тема для отдельного интервью. Работы из коллекции уже давно перестали помещаться у меня дома. Теперь часть живет в офисе: например, любимые работы Алисы Гвоздевой, Тимы Илларионова, Бориса Чайки, Саши Азовцевой, Варвары Козловой, которые, кстати, были приобретены у «Объединения». А также советские детские книжки с иллюстрациями Ильи Кабакова и Виктора Пивоварова, которые громоздятся на моем рабочем столе.

ВЫ УПОМИНАЛИ ТЕМУ МАНИФЕСТОВ. ВАШЕ «СПАСАЕМ МИР КРАСОТОЙ» ВСЁ ЕЩЕ АКТУАЛЬНО?

Да, мы, пожалуй, до сих пор спасаем мир красотой. Но у нас есть еще один профессиональный девиз, сформулированный подопечными фонда «Антон тут рядом»: «Всё состоит из магии и кирпичей». Не все наши здания строятся из кирпича, но магия в них точно есть!

А наши отношения с фондом продолжились в проекте ресурсного центра в Петербурге, который мы разработали на благотворительных началах. И если кто-то из читателей захочет поддержать фонд, то Новый год — отличный повод!

Дарья Кармазина

архитектор и партнер NOWADAYS office

КАК НАЧАЛАСЬ ТВОЯ ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ С БЮРО?

Я пришла работать в бюро в 2019 году, зимой, как младший архитектор, отправив портфолио на почту. Мне ответили, пригласили на собеседование, а после — взяли на работу. Никого из бюро я лично не знала, хотя училась у Евгения Викторовича Асса в МАРШе (прим.ред. — Московская архитектурная школа МАРШ), где Ната с Наташей (прим.ред. — Ната Татунашвили и Наташа Масталерж, основательницы NOWADAYS) вели магистерскую студию «Московские странности».

Мой первый проект в бюро — Еврейский музей и центр толерантности, которым я занималась два года. Главный архитектор проекта Олена, меня многому научила. Это была моя первая стройка. Получив опыт и повзрослев, я понимаю, что это большая удача — быть закрепленной за проектом, который нравится, на всех его стадиях и пробовать на нем задачи разного плана от черчения до объемного эскизирования, участия в авторском надзоре.

До этого я уже работала в архитектурном бюро, но занималась проектами меньшего масштаба — частными домами, интерьерами. А здесь — большой общественный музей в Москве. Такие значимые проекты я еще не делала, и это было волнительно.

Внутри гаража Мельникова бюро создало пространство движения, так свойственного его работам. Позднее, на масштабной выставке в честь Мельникова в МУАРе, мы обнаружили, что наши интуиции о глубинных ценностях авангарда, которые мы заложили в проект, вторят мотивам, на которых основана пространственно-объемная система самого гаража.

Спустя время я вспоминаю это с большой любовью и скучаю. Я люблю ходить в Еврейский музей и вообще гулять в районе Марьиной Рощи — теперь эти окрестности для меня ассоциируются с двумя первыми годами в бюро.

ЧЕМ, ПО-ТВОЕМУ, NOWADAYS ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ДРУГИХ АРХИТЕКТУРНЫХ БЮРО?

Я думаю, есть много хороших бюро и талантливых архитекторов. Каждый ищет атмосферу, которая близка именно ему. Для меня всё сошлось здесь, в NOWADAYS, потому что мне нравится подход и фирменный стиль бюро. Мне нравится методология, которая каждый раз вырабатывается индивидуально к каждому проекту. Мне близки ценности бюро, и чем больше я их узнавала, тем больше соотносила себя с ними. Можно сказать, что как архитектор я полностью сформировалась здесь.

Важная идея, присутствующая в большом количестве проектов бюро, многие из которых считаются знаковыми, — идея о сохранении ценного и привнесении нового. Нам важно не только беречь прошлое, но и создавать новое. Мы — архитекторы настоящего, которые смотрят в будущее и берут лучшее из того, что есть сегодня. Здесь есть, конечно, субъективность, но также и право, которое мы ощущаем — мы можем оставить после себя что-то, что в будущем окажется ценным.

Еще одна важная особенность — наш коллектив. В бюро приходят те, кто разделяет наши ценности. Мы все неспроста здесь встретились, это результат схожих выборов и путей, которые и делают нас подходящими друг другу. И в процессе работы мы все постепенно синхронизируемся еще больше, учимся друг у друга.

КАКУЮ САМУЮ НЕОЧЕВИДНУЮ ЗАДАЧУ ТЕБЕ КАК АРХИТЕКТОРУ ПРИХОДИЛОСЬ РЕШАТЬ?

В бюро мы занимаемся не только архитектурой, но и образованием: мы делаем Летнюю школу, где не только преподаем, но и сами многому учимся в процессе. Прошлым летом, во время такой школы в Палехе, мы проводили архитектурную инвентаризацию. Инвентаризация — это метод исследования, каталогизация объекта. В рамках летней школы мы собрали каталог изб на одной палехской улице. В процессе экспедиции студенты обмерили каждый дом, узнали его историю, пообщались с жителями и исследовали придомовой участок, выполнили чертежи и разбирались в устройстве дома. Мы запечатлели уникальность и особенность каждой — их ценность в рамках «красной линии» улицы, важность каждого дома в ряду других домов на улице, формирующей городскую ткань.

По итогам поездки мы создали каталог изб и большую развертку по улице с нанесенными на нее домами. Каталог отсылает к развертке и содержит структурную информацию о каждом доме, чертежи, фотографии, схемы, личные истории жителей, которыми они поделились с нами, а также комментарии студентов. Нам очень хотелось вернуться в Палех и рассказать жителям о той ценности, что их окружает, презентовать результаты своего исследования палешанам.

Ивановская область традиционно известна своим текстилем, бескрайними полями льна, промыслами, завязанными на выращивании, сборе и обработке льна. Лен, ткачество и ткани вообще глубоко закрепились в местной культуре. Именно через текстиль мы решили показать ценность среды — создать огромную вышивку с нашей улицей и домами. Коллективное творчество, где каждый вкладывает часть себя в общее целое — другой важный аспект нашего подхода. Так началось «Полотно».

Определив масштаб, мы взяли чертежи и перенесли их на шелковую ткань. Выбрали подходящий отрез льняной ткани длиной с нашу улицу в нужном чертежном масштабе. У нас получилось семиметровое полотно, на которое нам предстояло нашить домики и деревья. Мы подбирали дополнительные оттенки тканей, искали сочетания нитей, формировали палитру цветов — в вышивке было важно не просто сохранить эффект архитектурного чертежа, но создать настоящий объект искусства. Процесс занял несколько месяцев и очень сблизил нас внутри команды. Каждый, кто принимал участие в вышивке, привносил что-то от себя, при этом стараясь оставаться внутри общей картины, чтобы работа не «рассыпалась» на части. В процессе работы мы сняли небольшой фильм о вышивке и команде, выпустили серию открыток, напечатали плакаты с улицей, оформили каталог. Эти дополняющие разноплановые проекты — также важная часть нашего подхода и метода и очень нетривиальная архитектурная задача, которую мы, как бюро, перед собой ставим.

В проекте с вышивкой участвовало около 30 человек, наши коллеги и студенты, мамы и подруги. Получилось красивое произведение искусства, которое мы возили выставляться в Палех в молодую галерею «Объект объект». Потом вышивка выставлялась в Москве, в A-House и в Петербурге, в Левашовском хлебозаводе и на ярмарке Port Art Fair, посвященной ремеслам. Сейчас мы думаем о том, чтобы она поехала в Португалию на Текстильную Биеннале. Получился объект, в котором сконцентрировано много сил и работы большего количества людей. И эта вышивка задумана вместе с каталогом: ты находишь дом на вышивке и читаешь о нем в каталоге.

Александр Караганов

архитектор и партнер NOWADAYS office

КАК НАЧАЛАСЬ ТВОЯ ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ С БЮРО?

В бюро я работаю уже пятый год. Моя история началась со студенческих лет, в конце третьего курса я хотел попасть в бюро на летнюю стажировку, но не получил ответа. Меня не взяли на практику, но потом, в конце лета, я увидел анонс, что NOWADAYS организовывают воркшоп для студентов в рамках фестиваля «Открытый город». Я решил, что если подамся туда и смогу себя как-то проявить во время воркшопа, то меня пригласят на стажировку. Темой воркшопа были «Московские катастрофы», продолжение большой темы «Московские странности», мы через нестандартные медиумы — гравюры и эссе — должны были осмыслить площади Садового кольца. Там я познакомился с Натой, Наташей и Лерой (прим.ред. — Ната Татунашвили, Наташа Масталерж и Валерия Чубара), им понравилось, как я работал и меня пригласили стажироваться. А в этом году я стал партнером бюро.

КАК БЫ ТЫ ОХАРАКТЕРИЗОВАЛ СОВРЕМЕННУЮ АРХИТЕКТУРУ? КАК СОВРЕМЕННОСТЬ ПРОЯВЛЯЕТСЯ В ПРАКТИКЕ БЮРО?

Мне кажется, современная архитектура продолжает определенные тенденции постмодернизма, которые появились во второй половине прошлого века. Это контекстуальность, средовой подход, цитирование, работа с прошлым — с различными стилями предыдущих эпох, их интеграцией в современную архитектуру. Сложно сказать, что мы ушли куда-то дальше постмодернизма.

Вообще современная архитектура выпала из привычного определения искусства: люди не видят в ней той же ценности, что в «традиционных» его сферах. И, как мне кажется, именно это отсутствие восприятия архитектуры как искусства привело к тому, что, потеряв привычные выразительные средства — орнамент, лепнину, карнизы, скульптуры — и обретя смысловую и концептуальную глубину, она стала труднее распознаваемой как художественная ценность.

Такое отношение, на мой взгляд, стало одной из причин множества громких сносов и «реконструкций» в этом году. Защищая здания, люди говорили не об архитектуре как искусстве, а о своем отношении к изменениям в городе, экономике или о нежелании нового проекта. Почти никогда это не звучало как обсуждение уничтожения объекта искусства.

Трудно представить, чтобы в защиту картин или скульптур авангарда, московских концептуалистов или современных художников использовали подобные аргументы. Даже современное «привычное» искусство сегодня воспринимается как более очевидная ценность, чем архитектура.

Если говорить про нашу практику внутри бюро, то самые значимые критерии современности и современного подхода в архитектуре — это контекстуальность и средовой подход. Нам крайне важно найти индивидуальный подход к каждому объекту и территории, понять, какой характер и дух у того или иного места и как его можно выразить через язык архитектуры. Мы стремимся, чтобы наша архитектура не была однообразной или с ярко выраженным языком бюро, напротив, каждый раз мы придумываем новое прочтение, ищем новые формы и приемы, исходя из места и его истории. Наш подход сформировался именно таким во многом благодаря большому опыту работы с объектами культурного наследия.

РАССКАЖИ О САМОМ ЛЮБИМОМ ПРОЕКТЕ, РЕАЛИЗОВАННОМ ЗА ГОДЫ РАБОТЫ В БЮРО.

Я в бюро занимаюсь концептуальным проектированием на ранней стадии, многие проекты, которые для меня важны, будут реализованы не скоро в силу своей сложности и масштаба — например, реконструкции заводов Кристалл и Электрозавод.

Но вообще мой самый любимый проект бюро, из-за которого я хотел попасть сюда работать, — это проект Музея Московского Кремля, конечно. Он для меня кажется самым значимым. Там отразился и весь архитектурный подход, и язык бюро, и работа с наследием. Мне кажется, это одно из самых лучших современных зданий в России.

КАКИЕ СЛОЖНОСТИ ОЗНАЧАЕТ РЕКОНСТРУКЦИЯ ОБЪЕКТОВ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ И КАК СОХРАНИТЬ БАЛАНС МЕЖДУ СОВРЕМЕННОСТЬЮ И АУТЕНТИЧНОСТЬЮ?

Самое сложное в работе с объектами культурного наследия — это сохранить их историческое состояние и дух места. Разные объекты и территории за время своего существования питают огромное количество материальных и нематериальных слоев. Память людей, которые там работали, жили или просто любили это место. Разные наслоения в виде пристроек, плакатов, потертостей, текстур, материалов. И, конечно, когда начинаешь работать со всем этим, понимаешь, что вероятность того, что большая часть этих всех материалов и памяти сотрется и потеряется, высока. Потому что реконструкция и реставрация — это всё-таки вещи довольно тотальные и сложные. Они не особо сохраняют маленькие фрагменты, которые могут показаться ценными.

Некоторые вещи вообще крайне сложно сохранить. Например, мы делали проект льнокомбината в Казани. Самое невероятное, это была, конечно, колористика существующих корпусов, их текстуры, фактуры и различные соотношения между собой этих объектов. Ценность, которую мы увидели, крайне сложно сохранить, потому что это обаяние фактур, которые по сути разрушаются. Чтобы сохранить здание нужно всё восстанавливать, чистить, и, скорее всего, это всё исчезнет и сотрется. Самый сложный момент — определить, какие вещи важно и возможно сохранить, а какие придется отдавать под нож.

Большая часть современной реконструкции и работы с наследием всё-таки подразумевает снос большей части сооружений. В лучшем случае остается фасад, а всё остальное восстанавливают заново. Это достаточно сложный рабочий процесс. Поэтому у нас выработался такой подход — мы стремимся по возможности всё материальное сохранить в объекте, в зависимости от его истории и прошлого. Мы стараемся проявить красоту всех фрагментов объективно, не поддаваясь субъективным вкусовым предпочтениям. С нематериальным наследием мы стараемся активно работать и, конечно, пытаемся сохранить и проявить все возможные культурные слои и историю прошлого. Мы стараемся собирать, концентрировать и упаковывать это всё в проекте.

У нас есть опыт работы не только с объектами культурного наследия, но и индустриального наследия. Это здания, которые не являются ценными с точки зрения культуры или художественных характеристик. Это просто промышленные цеха. Огромные большепролетные конструкции, которые когда-то были созданы для производства. Иногда это уникальные сооружения, например, у нас был проект ГрафитЭл, это бывший графитовый завод в Москве. Несмотря на то, что в привычном понимании это объекты, которые не несут художественной или какой-то культурной ценности, но мы всё равно стараемся найти и проявить в них художественность и важность, найти ценность каждому из них. Это современный подход про использование и приспособление уже существующего. Зачем сносить? Можно использовать существующие конструкции и пространство. И это тоже важная часть нашего подхода.

Екатерина Удут

архитектор и партнер NOWADAYS office

КАК НАЧАЛАСЬ ТВОЯ ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ С БЮРО?

Раньше в архитектуре, как мне кажется, была важна личность определенного человека, отдельного мастера. Сегодняшний период — это время, когда важна команда, а не конкретная личность. Думаю, что это случай NOWADAYS. Идеи, которые разделяет бюро, всех нас притягивают, объединяют и оставляют на годы. Я работаю в бюро с 2016 года, когда пришла сюда студентом на практику, и я всё еще здесь — в этом году доросла до партнера. А люди, которых встретила в бюро, меня увлекли.

Однажды на паре в МАРХИ мой однокурсник подсел и сказал: «Смотри, какой невероятный музей!». Это был Музей Московского Кремля. Он меня заворожил, и я поняла, что хочу работать в бюро — хочу прийти и делать этот Музей. Когда во время практики в бюро нас спрашивали, каким проектом мы хотим заниматься, я точно знала, что хочу работать над музеем Московского Кремля.

Так и получилось. В рамках практики я смоделировала, кажется, бессчетное количество экспонатов для 3D-залов постоянной экспозиции музея, которой также занималось бюро.

КАКОЙ ТРЕНД В СОВРЕМЕННОЙ АРХИТЕКТУРЕ ТЫ МОЖЕШЬ ВЫДЕЛИТЬ?

Часто проводят аналогии между нашим временем и концом XIX — началом XX века. Безумный микс стилей, например, является трендом. Тогда появилась эклектика, потом русский стиль. Думаю, современный тренд — это история о том, что возможно всё, можно позволить себе любые невероятные миксы, которые обычно возникают в переходных периодах.

КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, КАКИЕ ЗАДАЧИ БУДУТ СТОЯТЬ ПЕРЕД АРХИТЕКТОРАМИ БУДУЩЕГО?

Сегодня наш глобалистский мир чуть-чуть меняется в сторону индивидуального подхода, в сторону решения каких-то своих локальных проблем. Например, в Азии это работа с муссонами и жарой через архитектуру. Появляются и безумные, но визионерские и коммерческие проекты — города в пустынях где-то в Арабских Эмиратах. Раньше никто и представить не мог, что мы будем жить в такой среде как пустыня, а сегодня это происходит. Архитектура будет заточена на решение в том числе социальных проблем, свойственных определенному месту.

КАКИЕ ПРОЦЕССЫ В РАБОТЕ ПРИНОСЯТ ТЕБЕ НАИБОЛЬШУЮ РАДОСТЬ?

Один из главных — увидеть воплощение своих идей в реальности. Когда реализовывается твой проект, это, конечно, невероятно. Наверное, это наибольшая радость, но она отсроченная. А если говорить про каждый день — меня всегда поражает команда людей, с которыми я работаю. Поражает, какие люди бывают талантливые. Мои коллеги невероятно вдохновляют.

Валерия Чубара

исследователь, креативный менеджер проектов NOWADAYS office

КАК НАЧАЛАСЬ ТВОЯ ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ С БЮРО?

Моя история с бюро началась нетипично. Я была на стороне заказчика, работала арт-директором в баре «Редакция», который стал одним из первых проектов NOWADAYS. В процессе мы подружились, и мне довольно быстро предложили присоединиться к команде. Это был 2015 или 2014 год. В общем, я одна из кор-тим бюро.

Я же люблю рассказывать, что моя история с NOWADAYS началась с забастовки в Брюссельском аэропорту. Я летела в Венецию с пересадкой в Брюсселе. Рейс в итоге задержался, а в Венеции я попала на одну лодку с Настей Тихомировой, которая работает в бюро с самого основания, сейчас живет в Париже и известна как дизайнер Анастасия Мира; вместе с ней бюро спроектировало первую коллекция предметов для собственного бренда TONS (things of nowadays), эксперимент в области материальности. Такой судьбоносный момент.

КАК В ТВОЕЙ РАБОТЕ ГУМАНИТАРНОЕ ЗНАНИЕ СОЕДИНЯЕТСЯ С АРХИТЕКТУРНЫМ КОНТЕКСТОМ?

Я не архитектор, но имею дело с гуманитарной стороной архитектуры, которая довольно обширная. Вообще архитектор — это, как мне кажется, творческая профессия с наиболее выраженной интеллектуальной амбицией. Архитекторы всегда пишут книги. Мне кажется, у любого архитектора, хоть сколько-то погруженного в профессию, есть «в анамнезе» свой манифест. И NOWADAYS не исключение. Эта гуманитарная составляющая была важна для бюро с самого начала: поэтому в свою, на тот момент совсем маленькую, команду они позвали меня как человека с таким бэкграундом. У архитекторов есть разные уровни владения гуманитарным материалом: кто-то понимает гораздо глубже, чем средний выпускник философского факультета.

Мне хочется надеяться, что мое участие в жизни бюро дает возможным встраивать то, что мы делаем, в широкий культурный контекст. У каждого нашего проекта есть своя идея, душа. Проекты иногда бывают коммерческие, а бывает, что заказчик предполагает, что у проекта будет гуманитарная составляющая. Тогда мы ее разрабатываем еще глубже, и здесь мои компетенции уже не декоративные, а инструментальные. В том числе мы делаем брендинг, разрабатываем бренд-платформы. Думаем, что эту работу — полное создание образа проекта — можно выводить в отдельную компетенцию или продукт.

КАКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ТЫ ПРОВОДИШЬ ДЛЯ БЮРО?

Исследования могут быть разной степени конвенциональности. Например, если мы делаем исследование для социокультурного программирования, то используются специальные инструменты для проведения этих исследований, специальные способы оценивания данных, которые мы получаем и так далее. Мои исследования, если говорить техническим языком, скорее кабинетные, они по своей природе довольно софистичные. Я же философ в конце концов. Но при этом у меня довольно широкий круг интересов. И был проект, в котором мне удалось их как-то подсобрать.

Прошлым летом мы принимали участие в конкурсе на реконструкцию усадьбы «Успенское». Старое здание усадьбы, принадлежавшее одному из Морозовых, и больничный модернистский корпус, построенный позже. Нужно было не только «подружить» между собой эти два здания, что мы и сделали, но еще придумать, как все это будет жить. Добавив немного магии, мы пересобрали мост между ними и обновили фасад нового корпуса, а также разработали концепцию детского центра с киберспортивной составляющей. Мы рассмотрели это как возможность подумать над новым типом образовательного процесса.

В Средние века передовой разработкой в образовании был «квадривиум»: цикл из четырех наук — арифметика, геометрия, музыка и астрономия — которые считались основой гармоничного устройства мира. Я предложила, что кроме комплекса цифровых наук, современный квадривиум должен обязательно включать биологию как основу экологического мышления; а музыка перекочевала из оригинального квадривиума, но только с акцентом на импровизацию. Концепцию киберспортивного центра и подход к геймификации образования мы придумывали с Дашей Насоновой — архитектором и исследовательницей компьютерных игр, которая уже много лет соединяет мир архитектуры и игровую вселенную.

ЧТО ТЫ УЗНАЛА ОБ АРХИТЕКТУРЕ ИЛИ РАБОТЕ АРХИТЕКТОРА, ПРИСОЕДИНИВШИСЬ К КОМАНДЕ БЮРО?

У архитектурной школы МАРШ такой девиз — «Воспитание думающих, чувствующих и ответственных архитекторов». Это важно — расширение воспринимающих способностей человека. Архитектура только выиграет от ситуации, в которой архитекторы смогут шире воспринимать мир. Я много лет исследую связь мышления и движения и чем больше я этим занимаюсь, тем больше склоняюсь к выводу, что кинезиология равно гносеология. То, как мы движемся, это то, как мы мыслим, чувствуем, и то, какую картину мира мы вокруг себя создаем. Особенно это важно для восприятия пространства.

Архитектор — это человек, который работает на пересечении огромного количества контекстов. Он строит пространство для жизни, для протекания сложнейших социальных процессов. При этом формальное образование всё равно сводится к понятным техническим вещам. Конечно, важно где и у кого учатся студенты, а позднее в каком бюро — везде есть дополнительные слои. Однако идея о гармоничном развитии архитектора внутри всех контекстов пока не проявлена. Мне нравится идея дополнительного образования для архитекторов, которое делало бы их чувствительными к более широким и тонким контекстам. И на самом деле этих контекстов много. Моим личным фокусом является телесный интеллект и его влияние на способности мыслить, чувствовать, проектировать пространство и взаимодействовать с другими людьми.

РАССКАЖИ О САМОМ ЛЮБИМОМ ПРОЕКТЕ, РЕАЛИЗОВАННОМ ЗА ГОДЫ РАБОТЫ В БЮРО.

Мне очень дорог принцип игры. Для меня человек — это, в первую очередь, Homo Ludens (прим. ред. — «человек играющий» с латыни; термин, сформулированный нидерландским культурологом и историком Йоханом Хёйзингой в одноименном тексте 1938 года), а уже потом Sapiens. И у нас есть проекты с выраженной игровой составляющей. Например, дружественный девелопер пригласил несколько архитектурных команд подумать над концепцией школы в Сочи, ничем не ограничивая форму подачи концепции. Мы решили сформулировать свои идеи в виде настольной игры, где есть поле и много разных элементов — облаков, звезд, мифических существ, фантастических изобретений, — которые нужно было вырезать и собрать из них свою идеальную школу.

За время существования бюро у нас накопилось приличное количество нереализованных проектов. Каждый из проектов был воплощением какой-то идеи, образа, принципа или метода. Мы составили из них словарь бюро, а из словаря — карточную колоду. В ней нет иерархии арканов, а есть четыре масти, так что технически это колода для игры в косынку, но, поскольку к ней прилагается книжечка с метафорическими описаниями каждой карты, то никто не запретит вам сделать с ее помощью расклад на 2026 год.