«Продлить творческую жизнь родного человека»: семьи художников о работе с наследием

Зоя Касаткина

жена Николая Касаткина

ЧТО ОЗНАЧАЕТ БЫТЬ НАСЛЕДНИКОМ ХУДОЖНИКА? КАКИЕ ЗАДАЧИ ЛЕГЛИ НА ВАС С ЭТОЙ РОЛЬЮ?

Видите ли, мне трудно называть себя наследником, потому что наследники — это такое условное обозначение разнородной группы людей, которые могут получить наследство совершенно разными способами. Это могут быть, например, родственники, которые с пиететом относятся к художнику, но при этом имеют отдельную жизнь.

Я не чувствую себя наследником, я бы сказала, что я — соавтор жизни художника. Это была длинная жизнь. Шесть лет как нет Николая Ивановича, но жизнь продолжается, потому что живут его работы и живут наши дети.

Мы всегда хотели, чтобы эти работы видели люди. Значит, сегодня, как и всегда, есть задача — участвовать в разных выставках. Интересно участвовать как в персональных, так и групповых проектах. Как бы хорошо я ни знала эти работы, в другом контексте они по-новому звучат.

Часть работ распределена в семье — у меня, у детей и внуков. В наших квартирах картин помещается не очень много. К тому же, у Касаткина много очень больших работ. С точки зрения сохранности надежнее всего — музейные коллекции. Часть работ там, но в музейных запасниках работы никто не видит. А получить работы из музеев на выставку очень непросто. Часть работ находится в хороших коллекциях. Что такое хорошие коллекции? Это хорошие компании для работ. Это коллекции, в которых есть работы художников, которых Николай Иванович уважал, высоко ценил. Часть работ находится в частных домах. Надеюсь, что это дома, в которых к этим работам относятся не только как к коммерческой ценности, а с любовью и интересом. Очень важно, чтобы новые владельцы картин давали их на выставки.

ОБСУЖДАЛИ ЛИ ВЫ С НИКОЛАЕМ ИВАНОВИЧЕМ, КАК В БУДУЩЕМ БУДЕТ СКЛАДЫВАТЬСЯ РАБОТА С ЕГО НАСЛЕДИЕМ?

Нет, никогда. Николай Иванович всегда полностью доверял мне все организационные вопросы, связанные с его работами, поэтому специальных обсуждений вопросов наследия у нас не было. Часть жизни мы прожили, когда работы уходили за такие деньги, про которые сейчас смешно вспоминать. Это была другая жизнь. Что говорить, если на персональную выставку в Смоленске мы везли работы в рефрижераторе. Это была большая фура, без холодильника, но с крюками, на которых обычно возят туши, — к ним мы закрепили картины. Или, скажем, директор хорошего провинциального музея после выставки уносил довольно большую работу на руках…

ПОМНИТЕ ЛИ ВЫ ПЕРВЫЕ ВЫСТАВКИ НИКОЛАЯ ИВАНОВИЧА В МОСКВЕ, ИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, КАК ЭТО ЧУВСТВОВАЛОСЬ И ВОСПРИНИМАЛОСЬ?

Когда мы только познакомились, в 1965 году, у него была однодневная выставка на двоих с Владимиром Галацким. Потом в 1968 году была выставка в кафе «Синяя птица». Помню, что в тот год там же были персональные выставки у Ильи Кабакова, Эрика Булатова и Олега Васильева. Но как это было? Выставки длились один день: принесли работы, развесили, обсудили и унесли… Следующая персональная выставка у Николая Ивановича случилась уже в 1983 году, когда ему 51 год. Это тоже однодневная выставка на Кузнецком мосту в кинозале. Внутри всё было заставлено стульями, чтобы увидеть картину с расстояния, нужно было отходить, а отходить было некуда.

Конечно, невозможность показывать работы на настоящих выставках огорчала, но не могу сказать, что Николай Иванович сильно страдал от этого. Он был очень жизнелюбивым человеком, сильным, увлеченным своим делом. А работы художники показывали друг другу в мастерских. Персональные выставки и участие в групповых активно началось в 90-е годы. В 2015 году, когда Николаю Ивановичу было 83 года, у него состоялись две главные персональные выставки — одна в Третьяковской галерее, а другая, ретроспективная в «Новом Манеже». Для меня чрезвычайно важно, что он при жизни это увидел. Не всем так удается, нам повезло. Конечно, эти большие выставки были ему важны. Такого эмоционального подъема, как в молодости, они уже не вызывали, но все-таки возможность своими глазами так увидеть свои работы — это было важно, грандиозно. И в это время мы выпустили большой каталог в сотрудничестве с галереей, с которой Николай Иванович много лет работал.

ВЫ ИМЕЕТЕ В ВИДУ ГАЛЕРЕЮ POP/OFF/ART, ВЕРНО?

Да, конечно. Ее основатель, Сергей Попов был совсем молодым, буквально только что после института, когда мы познакомились. Это было на выставке «Мамины коврики» в галерее «Феникс» в 1997 году. В каждом из постепенно увеличивающихся помещений галереи у Николая Ивановича были персональные выставки. Последнюю, к 90-летию Николая Ивановича, галерея организовала уже после его ухода. И, конечно, были прекрасные персональные выставки в конце его жизни по всей России — в Костроме, Красноярске, Перми, Нижнем.

РАССКАЖИТЕ, КАК ВЫГЛЯДИТ ВАША ДОМАШНЯЯ ЭКСПОЗИЦИЯ? ОБНОВЛЯЕТЕ ЛИ ВЫ ЕЕ, ВАЖНО ЛИ ЭТО ВАМ?

Экспозиция меняется незначительно. Часть живописных и множество графических работ у меня дома в стеллажах. А на стенах работы, связанные с личными воспоминаниями: наши портреты, семейные композиции, особенно знаковые для нашей истории пейзажи. Среди них — последняя работа, написанная в мастерской. Мастерская была в 10 минутах ходьбы от нашего дома, в полуподвале. В ней Николай Иванович работал 48 лет. А когда уже не мог пойти в мастерскую, последнюю работу писал дома. Она очень большая, и чтобы художник мог писать ее сидя, на разной высоте набили на стене гвозди и поднимали или опускали картину перед ним. Эта картина называется «Начало». Теперь она в очень хорошей коллекции, владельцы которой показывают работы на выставках. Вот сейчас она на выставке «Детство» в филиале Третьяковской галереи в Самаре.

Андрей Тюленев и Александр Злотников

внуки Юрия Злотникова

ЧТО ОЗНАЧАЕТ БЫТЬ НАСЛЕДНИКОМ ХУДОЖНИКА? КАКИЕ ЗАДАЧИ ЛЕГЛИ НА ВАС С ЭТОЙ РОЛЬЮ?

Андрей Тюленев: На наших плечах лежит большая ответственность перед будущими поколениями. Наша задача — оставить Злотниковский след в истории, чтобы его имя не ушло в забвение. Мы хотим приравнять его к Казимиру Малевичу и первой десятке художников, известных во всем мире.

Александр Злотников: Мы достаточно давно поняли, что значимый художник — это тот, о котором говорят. И, конечно же, наследие — это, в первую очередь, ответственность не только перед самим собой, но и перед будущими поколениями. Перед любым наследником встает задача говорить о художнике, продолжать диалог.

ПОЧЕМУ ИСКУССТВО ЮРИЯ ЗЛОТНИКОВА ИНТЕРЕСНО СОВРЕМЕННЫМ ЗРИТЕЛЯМ? КАКИЕ РЕАКЦИИ НА ЕГО ИСКУССТВО ВЫ НАБЛЮДАЛИ?

Андрей Тюленев: Его искусство достаточно интересно программистам. Они нашли в искусстве Злотникова душевную связь, которая в «Сигнальной системе», выступает как белый лист, где отображены реакции на человека.

В Третьяковской галерее прошла выставка, которую посетили сотни тысяч человек (прим. ред. — выставка «Юрий Злотников. Сигнальная система» проходила в Третьяковской галерее в 2024 году). Мой брат практически всё время проводил экскурсии, а также были экскурсии в нашу мастерскую от Клуба путешествий Михаила Кожухова. Люди интересуются искусством Злотникова, а оно само оказывается очень актуальным.

Александр Злотников: На самом деле любое искусство проходит несколько этапов интереса к себе. Первый этап — это жизнь художника, его включенность в круг тех, кто моден. Злотников, например, был скорее одиночкой. Авторы, начавшие работать в 50-х годах, были обособленными. Они имели возможность делать то, что им нравится. Сверстники, конечно, встречались и обсуждали важные вопросы: Что такое современное искусство? О чем и как можно говорить?

Второй этап — проверка временем. Злотников — это уникальный художник, создавший эстетику, основанную на науке. Это именно то направление, которое развивается сегодня. И, как сказал мой брат, IT-технологии, всегда связанные с кодом. Именно с кодом работал Злотников: переложил язык психологии и математики на искусство.

Андрей Тюленев: Добавлю, что мы видим отклик со стороны студентов: об искусстве Злотникова уже пишут и защищают диссертации.

ДЕЛАЛИ ЛИ ВЫ ОТКРЫТИЯ ДЛЯ СЕБЯ, ЗАНИМАЯСЬ НАСЛЕДИЕМ ЗЛОТНИКОВА?

Андрей Тюленев: Да, действительно, я постоянно изучаю информацию, работаю в архиве, и всегда находятся новые интересные данные. Для меня стало большим открытием, что Злотников был пионером промышленного дизайна. Он пришел с предложением оформить завод, но в СССР промышленный дизайн не оказался интересным. На современных мировых заводах мы видим обширное применение промышленного дизайна. Он помогает рабочему сконцентрироваться на своей работе, помогает повысить реакцию и концентрацию и тем самым довести рабочий процесс до автоматизма. Сегодня ни один завод не строится без учета дизайна, а тогда руководство страны оказалось недальновидным…

Александр Злотников: На самом деле, каждый раз, сталкиваясь с тем или иным искусством, я всегда получаю новую информацию. И мой дедушка не является исключением. Каждый раз, приходя в архив и разбирая его, я нахожу подтверждения своим домыслам, начинаю их собирать или разрушать.

Помню, как однажды мне пришлось пересобирать книгу «У истоков “Сигнальной системы”». Мы собрали книгу, поняли, что это готовый материал. Я стал вычитывать и понял, что не хватает связующего звена, есть лишь разрозненные этапы, которые не объединены в систему. Это заставило обратиться к Павлу Сечину и людям, на которых опирался Злотников, создавая свой труд. Также это побудило нас искать в следующих рукописях материалы, относящиеся к другим разделам. Найдя материалы, мы пересобрали книгу.

ЕСТЬ ЛИ У ВАС СОБСТВЕННЫЕ КОЛЛЕКЦИИ ИСКУССТВА?

Андрей Тюленев: Конечно, наша основная коллекция — коллекция работ Юрия Злотникова. Более того, мы торгуемся на аукционах и выискиваем интересующие нас работы. Получается, мы работаем не только с наследием в мастерской, но с вторичным рынком.

Есть задача создать музей с постоянной и сменной экспозицией, для этого мы тоже отбираем работы. А если же работу продаем — внимательно смотрим, куда. Мы рады сотрудничеству с музеями, а если купить хочет коллекционер, то нам важно, чтобы работу можно было взять на выставку.

Александр Злотников: К тому же у нас есть достаточно широкая книжная коллекция, мы всё время покупаем архивные материалы. Это всё — неотъемлемые части живого организма наследия. В идеале наследие никогда не ограничивается чем-то, чем ты обладаешь. Это ответственность знания, что нужно ценить не только искусство художника, но и людей, которые были рядом. Это живое явление — ценить, расширять, убеждать будущее поколение, что это нужно.

КАКИЕ РАБОТЫ ЗЛОТНИКОВА НАХОДЯТСЯ У ВАС ДОМА И ПОЧЕМУ?

Андрей Тюленев: В наших домах находится лишь небольшая часть работ, хотя бы потому что у нас есть дети. А в 2022 году у меня сгорел дом, большое собрание работ оказалось утраченным. Если мы хотим сохранить всё как можно дольше, то нужно создавать такие условия хранения, где ни огонь, ни солнце не страшны. Домашние помещения часто этим требованиям не отвечают.

По большей части Злотников работал с бумагой, которая на тот момент не была совершенной. Сегодня уже придумали бумагу, которая может долго храниться, а в случае Злотникова бумага окисляется. Конечно, мы любуемся работами маслом, но вот с графикой сложно.

Александр Злотников: Да, это интересный факт, что раньше не было антикислотной бумаги. В случае важных исторических документов люди сталкивались с необходимостью проводить специальные процедуры, чтобы снизить окисление. И мы это делаем, занимаясь реставрацией, и увеличиваем историй срок сохранности работ. Масло, конечно, долго хранится, но графика к нему подтягивается. Как показал XX век, бумага зачастую оказывается выразительнее живописи. Живопись — это искусство метода: нужно выдерживать определенные этапы, а не подмечать моменты здесь и сейчас. Многие уникальные зарисовки были созданы на бумаге и масштабировались в дальнейшем.

Андрей упомянул пожар. Помню этот трагичный момент, когда мы приехали и поняли, что часть работ утрачена. Я вспоминаю сразу же историю Георгия Костаки, когда пропала часть работ Анатолия Зверева. Однако есть и положительный момент — чем больше работ утеряно, тем больше существующие начинают цениться. Вспоминается выражение — «У соседа сарай сгорел. Пустячок, а приятно». Мы всегда переживаем за утрату работ, переживаем, если требуется реставрация. Но мы работаем над этим: восстанавливаем поврежденное. Если понимаешь, что нечто ценно и необходимо, то всегда будешь стараться это восстановить.

Людмила Гороховская

жена Евгения Гороховского

ЧТО ОЗНАЧАЕТ БЫТЬ НАСЛЕДНИКОМ ХУДОЖНИКА? КАКИЕ ЗАДАЧИ ЛЕГЛИ НА ВАС С ЭТОЙ РОЛЬЮ?

Наследники — я и наша дочь Евгения, моя помощница и советчица.

Для меня с некоторых пор не существует таких слов, как «наследие», «архив», «работа», «работать», потому что всё, что я делала при Жене, я делаю сейчас. Это образ жизни и смысл жизни. Мне кажется, это отличает нас, жен художников, от племянников, внуков и даже детей. Восприятие у нас другое.

Я и раньше помогала Жене вести его дела, поэтому мне не нужно было с нуля составлять списки выставок, картин, публикаций… Нужно было всё это проверить и систематизировать. Проверить — по тем же каталогам и публикациям. Но был еще и огромный массив всяческих бумаг — рукописные листочки, акты передачи работ на выставки, множество фотографий (он всегда занимался фотографией и, разбирая их, многие подписал). В конце 90-х появились печатные тексты — и я погрузилась в изучение его компьютера и флешек.

Еще было восемь тетрадей («Амбарные книжки», так мы их называли) с записями о творческих делах, воспоминания, размышления. И первое, что я решила сделать, — собрать из всего этого книгу. Помните, у Владимира Маяковского: «…чтобы умирая, воплотиться в… строчки…». Вот строчки я и оставила — получилась творческая биография Жени, написанная им самим. В мае 2025 года я издала эту книгу/альбом «Интервалы опыта» (так называлась одна из персональных выставок Жени, так что и придумывать название книги не пришлось). Мы и раньше обсуждали, что с этими тетрадками делать, но как-то решение не рождалось. Родилось оно у меня…

Я написала предисловие и послесловие, дополнила тексты Жени двумя своими вставками — о его детском творчестве и рассказом о театральных работах (с 1973 по 1990 годы он работал в театрах страны). Всю эту историю я восстанавливала по памяти (мы знакомы с 1978 года, и многое происходило на моих глазах), по нашей переписке (она началась в 1982, после его переезда в Москву), по публикациям. Так что творческая биография выверена, аргументирована цитатами.

В декабре 2025 года совместно с галереей pop/off/art мы издали каталог-резоне, в котором зафиксировано 363 работы — живописные картины и эскизы декораций теперь имеют свои истории.

Материал для каталога я продолжала собирать буквально до момента публикации — писала в музеи, в собраниях которых находятся работы, и получала письма с подробным рассказом о выставках, публикациях. Это очень ответственная и серьезная работа, которой обычно занимаются специалисты. И они, конечно же, были — это искусствоведы нашей галереи, которым я очень благодарна за помощь и поддержку.

Вы спросили, в чем я вижу свою задачу. В том, чтобы продлить творческую жизнь родного человека.

Еще несколько слов о фильмах, которые мы сделали с дочкой, — это фильмы (сейчас их шесть) о конкретных выставках. Началось всё с того момента, когда, готовя мастерскую для передачи в МОСХ, я обнаружила пленки с видеоматериалами выставки 1980 года. О ней был снят фильм, правда, разыскать его в Новосибирске не удалось. А я нашла рабочие материалы — в том числе видео развески картин. Наверное, я одна из немногих, кто был на той выставке, но точно одна, кому важно было поделиться этой находкой. Так появился фильм «В начале пути». За ним еще несколько.

За четыре с половиной года без Жени мы провели семь персональных выставок: три из них в художественных музеях Новосибирска, Нижнего Новгорода и галерее FINEART — это совместные выставки Жени с отцом, поэтому возникло сотрудничество с галереей, которая занимается творчеством Эдуарда Семёновича Гороховского.

Первой без Жени была выставка в 2023 году — в питерском музее Эрарта. К ее подготовке подключилась галерея Сергея Попова. Две выставки 2025 года также готовились совместно с галереей pop/off/art.

Еще одну камерную выставку, которая открывалась 26 марта 2023 года — в день рождения Жени, — готовила я. В этот день мы вспоминали его с теми, кто был с ним знаком…

В 90-Е У ЕВГЕНИЯ ЭДУАРДОВИЧА ПРОИСХОДИЛИ ПЕРВЫЕ ВЫСТАВКИ ЗА РУБЕЖОМ, ПОСВЯЩЕННЫЕ СОВЕТСКОМУ НЕОФИЦИАЛЬНОМУ ИСКУССТВУ. ЭТО БЫЛИ ВЫСТАВКИ В ТОКИО, В ЛИОНЕ, В ВЕНЕ… ПОМНИТЕ ЛИ ВЫ ИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА?

Думаю, у всех художников, которые участвовали в этих выставках, настроение было прекрасное. Правда, для нас выставка «Современное московское искусство» в галерее «Дидакта» во Франции закончилась очень даже печально — две картины так и не вернулись в Москву. Были они проданы или были потеряны — неизвестно.

К выставке в Германии «Восемь художников из Москвы» в галерее Вальтера Бишофа в Штутгарте была написана картина «Звучанье тишины», танграм из 7 частей. Она была подарена за участие в выставке. К сожалению, ее изображения не сохранилось.

На трёх групповых выставках — в Вашингтоне, Токио и в Вене — участвовали только работы. В 1992 году в Вене в частной галерее «Каренина» была организована совместная выставка Жени с отцом. Эдуард Семенович пригласил Женю в ней участвовать. Она называлась «Альбом. Новый фотореализм».

Я ПРАВИЛЬНО ПОНИМАЮ, ЧТО ЭТО НЕ ЕВГЕНИЙ ЭДУАРДОВИЧ ХЛОПОТАЛ О ВЫСТАВКАХ, А ЗАПРОСЫ ПРИХОДИЛИ ИЗВНЕ?

Конечно. Более того, я вам скажу, что Женя никогда никуда не ходил и никогда никого ни о чем не просил. Так было и с галереей А3, где он работал 20 лет. В 2014 году провести персональную выставку ему предложил Андрей Волков.

Возможно, какие-то дела проходили мимо меня… Дело в том, что у нас не было принято «пытать» друг друга вопросами. Когда мы познакомились, естественно, мне хотелось его спрашивать о разном. Но однажды он мне сказал: «Ну что ты мне всё время вопросы задаешь? Будто у себя в классе с учениками». Я это запомнила.

Хотя, конечно, он о многом рассказывал сам. Я была в курсе его творческих дел.

ВЫ СКАЗАЛИ, ЧТО ЕВГЕНИЙ ЭДУАРДОВИЧ БЫЛ ИНТРОВЕРТОМ. ДОБАВИМ ОСОБЕННУЮ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ ХУДОЖНИКА. ДРУЖИЛ ЛИ ОН С ДРУГИМИ ХУДОЖНИКАМИ?

Да, Женю нельзя назвать уж слишком общительным человеком. Конечно, когда он работал в галерее А3, происходило общение с теми художниками, чьи выставки готовились. Женя ездил в мастерские, отбирал работы, знакомился с творчеством художника, потому что часто ему приходилось открывать выставки и говорить какие-то слова — ему это давалось нелегко. Он всегда волновался. Зато очень хорошо писал. Это видно по текстам книги «Интервалы опыта».

Если говорить о тесном творческом общении, то оно было в ранний период. В 70-е годы в Новосибирске и долгие годы после переезда в Москву он общался с художником Александром Шурицем, переписывался с ним.

Об общении с Ильёй Кабаковым Женя оставил воспоминания. Свои первые записи о творчестве, о картинах он сделал в 1979 году именно под влиянием Кабакова, об этом он и написал на корочке первой «амбарной» тетради.

Конечно, он очень ценил беседы с отцом. При мне они общались о разном — и о работах, конечно. Когда отец бывал в Москве, то приезжал в мастерскую, смотрел картины, не всё принимал, потому что не всё понимал… Женя не был человеком, который стал бы разубеждать другого в его мнении. Он никогда не спорил, не повышал голос. Ему было важно то, во что он верил сам.

Для общения ему нужен был ЕГО человек, такой, кто говорил с ним на одном языке и в одной с ним манере. Из таких художников я могу назвать только Константина Победина (прим. ред. — российский художник-график и писатель). Их встречи не были частыми, но они были о каких-то важных вещах — о картине, о поверхности холста в широком смысле…

В разговоре со мной в свойственной Косте манере он назвал их разговоры «умственной болтовней». Я бы назвала их умственной зарядкой. На самом деле Костя, как никто другой, понимал Женю, его работы, его задачи и его увлечения…

И еще я хочу вспомнить Николая Ивановича Касаткина. Недавно мы виделись с Зоей, его женой, и вспоминали наши встречи на выставках и празднованиях Нового года в галерее у Сережи (прим. ред. — Сергей Попов, директор галереи pop/off/art). Мы всегда очень тепло общались. И сейчас, встречаясь с Зоей, вспоминаем нашу счастливую жизнь, когда все были живы…