Иван Белов в Тарусе

МНЕ ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛОСЬ В ТАРУСЕ — ГОРОД ПОКАЗАЛСЯ ПОЛНЫМ ЖИЗНИ, КОТОРАЯ ТЕЧЕТ В СВОЕМ ТЕМПЕ. ВМЕСТЕ С ТЕМ ТЕМА РЕЗИДЕНЦИИ ЭТОГО ГОДА — «УСКОЛЬЗАНИЕ», И ЗДЕСЬ ЯВНО РЕЧЬ ИДЕТ О ТЕЧЕНИИ И ОЩУЩЕНИИ ВРЕМЕНИ. КАК ТЫ ПОНЯЛ ЭТУ ТЕМУ И, КАК ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, УДАЛОСЬ ЛИ ТЕБЕ РАСКРЫТЬ ЕЕ ЗА ЭТИ МЕСЯЦЫ РАБОТЫ?

Обычно мне интересно докапываться до сути, искать отправную точку для всего остального — не только в художественной практике, но и в повседневной жизни. Мне важно деконструировать все эти процессы, раскладывать их по полочкам. В то же время геометрия, с которой я работаю, имеет свои законы, порядок, определенную структуру. Вот я выстраиваю эту композицию — с динамикой, строгостью на грани напряжения, — но одновременно она позволяет мне передавать процесс «за кадром». Он заключается и в трудоемкости этих графических листов, и в конструкциях, которые я использую.

Тема ускользания мне достаточно близка, потому что это всё связано с чем-то неосязаемым, беспредметным. Здесь, конечно, это сильно пересекается с методом Штейнберга, потому что его геометрия тоже полна четкости, выверенной композиции, но в то же время в ней появляются какие-то символы. Хотя если смотреть чисто на его работы, это может быть не так явно. Поэтому круто, что у меня была возможность погружения в его бэкграунд — была подготовительная работа к резиденции: чтение книг, посещение фондов музея, общение с его вдовой.

Есть разные классные видеоинтервью, где видно, что он — очень живой человек, ему интересны судьбы людей, ситуации. Мне кажется, в этом есть какая-то сентиментальность. Это чуть-чуть резонирует с природой геометрии как таковой, но мне понравилось, как он ее описал, как объяснил и какие смыслы во всё это вкладывал.

Плюс резиденция в Тарусе была достаточно продолжительной — два месяца, это не маленький срок. И ставить себе какую-то четкую задачу я не хотел с самого начала. Мне было интересно погрузиться в это место и попытаться понять, почему оно какое-то такое… не знаю… плодотворное, богатое на истории. Почему здесь было так много всяких людей, в чем феномен этого места.

МНЕ КАЖЕТСЯ, УДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ТЫ ОКАЗАЛСЯ В МЕСТЕ, ГДЕ РАБОТАЛИ И ХУДОЖНИКИ, И УЧЕНЫЕ, И ИНЖЕНЕРЫ, И ЭТО ВСЁ ПЕРЕПЛЕТАЕТСЯ В ОДНУ ИСТОРИЮ И СОЗДАЕТ МАГИЮ МЕСТА. ТЫ ПОЧУВСТВОВАЛ ЭТО?

Там точно есть какая-то магия места, сто процентов. Мистикой попахивает!

НЕ БЕЗ ЭТОГО! МНЕ КАЖЕТСЯ, КОГДА ТАКИЕ МЕСТА ПРИТЯГИВАЮТ НАСТОЛЬКО РАЗНЫХ ЛЮДЕЙ, МОЖНО СМЕЛО ГОВОРИТЬ И О МИСТИКЕ, И О КАКИХ-ТО ЭНЕРГИЯХ.

Понятно, что здесь — ряд факторов, которые всё вокруг себя закручивают. Если посмотреть вокруг — там офигенный природный ландшафт, он буквально со всех сторон: овраги, потаенные тропинки, кругом река, природа насыщенная и разная. Поля и водоемы, маленькие ручьи, большие ручьи. Я думаю, это было приятное место, где люди могли немного замедляться — что и сейчас, на самом деле, актуально.

МНОГИЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ ВЫБИРАЛИ ПУТЬ ТВОРЧЕСКОЙ ИЗОЛЯЦИИ: УЕЗЖАЛИ В ТАРУСУ, ОТКУДА ПОДДЕРЖИВАЛИ СВЯЗЬ С УЗКИМ КРУГОМ ЛЮДЕЙ. КАЖЕТСЯ, ЭТИ ГОДЫ УЕДИНЕНИЯ СТАЛИ ПРОДУКТИВНЫМИ. ЧТО ТЕБЕ БЛИЖЕ — ТАКОЙ ПОДХОД ИЛИ СТУДИЙНЫЕ ПРАКТИКИ, КАК, НАПРИМЕР, РАБОТА В «ТИХОЙ», ГДЕ ТЫ ОКРУЖЕН ЛЮДЬМИ?

На самом деле, студия всё равно делится на форматы. Это возможно благодаря тому, что есть основное здание, которое насыщено коллективом, там происходят разные события, экскурсии, выставки, что-то там переставляется-меняется. А с другой стороны — есть вот столярка (прим. ред. — «старые» мастерские «Тихой»).

ГДЕ ТЫ КАК РАЗ И ОБИТАЕШЬ.

Да, где можно «подзакрыться», несмотря на то, что там постоянно кто-то работает. В целом графику я продолжаю делать дома, а в студию приезжаю поработать именно в столярке.

Мне, наверное, ближе формат, когда я погружаюсь в одну историю, в какой-то период, и его отрабатываю — это, допустим, подготовка к персональной выставке, проработка какой-то серии или даже резиденция. Всё это началось еще тогда, когда я ездил в Выксу (прим. ред. — в резиденцию). Я тогда понял, что классно погружаться в одну мысль, практику, фиксироваться на чем-то одном и пытаться это воспроизводить, чтобы работы могли трансформироваться. Наблюдать за этим процессом и анализировать его.

Мне скорее важны обстоятельства и условия, при которых я могу сосредоточиться и системно поработать. Я могу настроиться и в студии, и в резиденции — соответственно, если она позволяет это делать.

РЕЗУЛЬТАТОМ ТВОЕЙ РАБОТЫ В РЕЗИДЕНЦИИ СТАЛИ ПРИВЫЧНЫЕ ТЕБЕ МЕДИУМЫ: ГРАФИКА, СКУЛЬПТУРА, ОБЪЕКТЫ. И ВМЕСТЕ С ТЕМ ПОЯВИЛСЯ КАК БУДТО БЫ НОВЫЙ МЕДИУМ — ЭТО ФОТОГРАФИЯ. ПОЧЕМУ ТЫ ВЗЯЛ С СОБОЙ КАМЕРУ И НАЧАЛ СНИМАТЬ?

Фотографией я занимаюсь достаточно давно, но периодически, не системно — еще со школьных времен. Я, может быть, даже фотографировать начал раньше, чем рисовать, на самом-то деле.

В контексте этого проекта фотография — это ключ к пониманию этих работ. Здесь я хотел дать дополнительную оптику, показать свое видение окружающего пространства. Мне это очень нравится — я часто что-то замечаю, что-то ловлю, но оно остается для себя, где-то в телефоне.

Этот визуальный материал, который имеет более-менее понятный образ, дает зрителю некое напутствие, что ли. Потому что мне было важно в работах передать ощущение неуверенного состояния. Отсутствие равномерности — эти линии будто скатываются, либо они строгие, вертикальные, но у них всё равно есть скользящий блик, который немного создает дисбаланс. Или вот — графика с полусферой, с дугой в основании, которая обладает шаткостью.

Фотография стала для меня удобным инструментом, который помог навести зрителя на правильное ощущение этих процессов.

КАЖЕТСЯ, ТЕБЕ ЭТО УДАЛОСЬ. ПЛЮС ЛИЧНО У МЕНЯ ЭТИ СНИМКИ СОЗДАЛИ ВПЕЧАТЛЕНИЕ, БУДТО ОНИ МОГЛИ БЫТЬ СДЕЛАНЫ ВООБЩЕ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ ВРЕМЕНИ, В ЛЮБОМ МЕСТЕ — БЫЛО ОЩУЩЕНИЕ ЧЕГО-ТО ВНЕВРЕМЕННОГО.

В целом — да. Можно подумать, что это что-то из моих архивов. Я еще думал, каким образом могу погружаться в Тарусу — не просто гулять, условно, а чтобы у меня была собственная задача.

КАК ТЕБЯ ВСТРЕТИЛ ДОМ ХУДОЖНИКА, ЕГО ВДОВА? КАКИЕ У ВАС ОТНОШЕНИЯ СЛОЖИЛИСЬ?

С Галиной Иосифовной мы познакомились еще в Москве. Я ходил к ней в гости, рассказывал о том, что собираюсь делать, что мне интересно, какие планы. Она сюда приезжает — мы договорились о чаепитии в июне.

Дом встретил, мне кажется, достаточно хорошо. Первое время я пытался ужиться с этим местом — там всё равно свой порядок, всё находится на своих местах. Это не музей, но есть негласная установка: нужно сохранить быт, который был еще при Эдуарде. Чуть-чуть ходишь будто боком, не понимаешь, что можно трогать; какое-то внутреннее разрешение с самим собой проигрываешь внутри. Потом понимаешь, что это всё — просто вещи, предметы, которые были ему интересны. Начинаешь копаться в библиотеке, переставлять мебель, организовывать рабочие места — то здесь, то там.

Когда стало тепло, я начал работать во дворе дома со скульптурой, сделал столярку на крыльце. Здесь хорошие смотрители: Ирина Константиновна, Алексей Иосифович. У нас с ними тоже со временем нашелся общий язык — они подкармливали меня бутербродами. В общем, прикольно. Это немного напоминало какую-то деревенскую жизнь.

КАКОЕ МЕСТО В ДОМЕ ТЫ ВЫБРАЛ ДЛЯ РАБОТЫ?

В основном помещении — это большой зал на первом этаже — я делал графику. Пробовал работать и на мансарде: там хороший свет и достаточно камерная обстановка. Поднимаешься наверх — там никто не ходит, ничего не мешает.

СО СКУЛЬПТУРОЙ ТЫ РАБОТАЛ В НЕПРИВЫЧНЫХ ДЛЯ СЕБЯ УСЛОВИЯХ — НАВЕРНОЕ, БЫЛИ КАКИЕ-ТО ЗАГОТОВКИ, С КОТОРЫМИ ТЫ УЖЕ НА МЕСТЕ РАБОТАЛ?

Еще в апреле я приехал сюда на две недели — осмотреться, погулять, подумать, в правильном ли направлении я двигаюсь, отфильтровать свои мысли. Тогда я сделал две графики, а потом вернулся на две недели в Нижний и сделал заготовки для скульптур, которые отправил в Тарусу.

Пока был в Нижнем, я писал текст к выставке, где сформулировал основную идею для проекта в резиденции. У меня появилось желание сделать графику без насыщенной композиции — перейти к заполнению примитивных геометрических форм. Так появился полукруг и три конуса. Процесс создания этих работ, процесс штриховки ассоциируется у меня с мыслительным процессом, несмотря на то, что он механический. Зачастую мы возвращаемся мыслями к одним и тем же вопросам — разобрался, собрался, снова вернулся к первой точке. В процессе появляется что-то еще, но постоянно возвращаешься к одному и тому же, просто в разных плоскостях. Так и получились эти работы.

В идеале это должно чуть-чуть по-другому экспонироваться — хочу всё это еще пересобрать, возможно, зафиксировать в печатном виде, потому что есть много фотографий. Хотелось бы «поженить» всё это ближе. И как будто работы должны находиться на трех разных поверхностях, которые ты не можешь просматривать одновременно с одной точки. То есть ты смотришь — висит на стене одна работа. Поворачиваешься — там такая же. Поворачиваешься обратно — да, она же. Еще раз — она же. А сзади у тебя такая же. И ты как бы крутишься в этом пространстве, видишь одно и то же, пытаешься задать себе вопрос: «Зачем? Сколько потрачено на всё это времени? И какова конечная цель этого всего?» Это такое заигрывание с пространством вокруг.

РАССКАЖИ ПРО ОПЫТ РАБОТЫ С ПУШКИНСКИМ МУЗЕЕМ И КАК ТЫ РАБОТАЛ В АРХИВАХ. ПРИХОДИЛОСЬ ЛИ ТЕБЕ ТАКИМ ЗАНИМАТЬСЯ РАНЬШЕ? ДОБАВИЛО ЛИ ЭТО ЧТО-ТО В ТВОЙ ОПЫТ РЕЗИДЕНЦИИ?

К архиву в институциональном формате у меня раньше не было доступа, как и возможности попасть в такие места. О том, что я буду в резиденции, я узнал примерно за три месяца. То есть с января по март у меня шел подготовительный этап. Пушкинский музей предоставил список литературы и материалов обо всем, что касается Штейнберга или Тарусы — всё, что может быть мне интересно.

Плюс — это постоянные обсуждения и диалог, неформальные беседы. Вот, например, Аня, куратор (прим. ред. — Анна Зиновьева, куратор художественной резиденции в Мастерской Эдуарда Штейнберга в Тарусе, ведущий специалист отдела региональных проектов ГМИИ им. А.С. Пушкина), изучала Шифферса (прим. ред. — режиссер и философ Евгений Шифферс, близкий друг Эдуарда Штейнберга, с которым они познакомились в Тарусе), и параллельно с этим я углублялся в биографию Штейнберга, где на него и наткнулся — мне его феномен тоже стал интересен. И вот мы начали обсуждать Шифферса, перекидывать друг другу статьи. То есть это всё — хорошее погружение в процесс. Это не просто контроль дедлайнов и бюрократия. Это прямой диалог. И происходит такая немного постоянная «сверхчасовка» — это сильно помогает.

КРУТО, ЧТО У ТЕБЯ БЫЛА ЭТА НАУЧНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПОДДЕРЖКА. В КОНТЕКСТЕ ТАКОЙ РЕЗИДЕНЦИИ ВАЖНО ПОРАБОТАТЬ С НАСЛЕДИЕМ ХУДОЖНИКА И ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ ЕГО ОКРУЖАЛИ.

Ну да, это точно определенного рода поддержка. Потому что, когда делаешь какой-то проект, выбираешь для себя тему и находишься как бы один на один с ней, не всегда есть возможность получить объективную оценку своих знаний, чтобы тебя подтолкнули вперед в тех вопросах, где есть пробелы. И это, наверное, связано с тем, что у отдела региональных проектов и у тех, кто работает с резиденцией, тоже есть погруженность. Им это реально интересно. Это не какая-то институция, которую они просто отрабатывают, держат под крылом, а они пытаются всё это концептуально правильно продолжать. Там есть искренний интерес.

ЧУВСТВУЕШЬ ЛИ ТЫ ТЕПЕРЬ СВЯЗЬ С НАСЛЕДИЕМ ШТЕЙНБЕРГА? КАКИЕ-ТО ПЕРЕСЕЧЕНИЯ СО СВОЕЙ РАБОТОЙ? ПОНЕСЕШЬ ЛИ ТЫ ЧТО-ТО ДАЛЬШЕ В СВОЮ ПРАКТИКУ?

Пока, наверное, сложно сказать. Нужно осознать. Потому что я всё равно знаю это по документам. Я смотрел своими глазами на то же самое пространство, но у меня не было прямого диалога со Штейнбергом. Я не имею возможности задать ему вопросы. Поэтому, мне кажется, я всё равно остаюсь на уровне своего видения, своих ощущений. Хотя есть определенные пересечения и в концептуальном плане, и в визуальном. Может быть, я отчасти понимаю биографические моменты. Но, мне кажется, у каждого человека остается свой путь и свой взгляд на деятельность.

Он был, например, не то чтобы противником, но не особо поддерживал и продолжал такие модернистские практики — достаточно сухие, которые склоняются только к геометрии, только к конструкции. У меня есть инженерный бэкграунд, и я не отказываюсь от этой прикладной математики.

ЕЕ СЛОЖНО В ТВОЕМ СЛУЧАЕ ВЫКИНУТЬ ИЗ ЭТОГО УРАВНЕНИЯ, УЧИТЫВАЯ, ЧТО ИНЖЕНЕРНЫЕ ПРАКТИКИ СОСТАВЛЯЮТ ЗНАЧИТЕЛЬНУЮ ЧАСТЬ ТВОЕЙ ЖИЗНИ.

Да. Плюс он был достаточно религиозным человеком, и эту религиозность он транслировал и в своем методе, и в своем мироощущении. Он опирался на это достаточно плотно. Я не ухожу так сильно в духовные отголоски.

В общем, может быть, есть похожее мироощущение, но вопрос в том, как он его объяснял, какие первоисточники в этом видел он, как это вижу я и на какие первоисточники опираюсь. Хотя можно сказать, что речь об одном и том же, только с разных ракурсов.

Я обращал внимание на природу супрематизма, оптического искусства, конкретного искусства, американского минимализма, нашего авангарда — в целом всё, что называется модернизмом. Всё это вокруг одного и того же, но везде трактуется по-разному — в силу культурных кодов.

То есть вот, если немцы и швейцарцы — они такие четкие, по Шнайдеру, и у них есть конкретное искусство, лишенное чувств. В силу менталитета и характера они могут полностью отсечь эти чувства. Но я не понимаю, каким образом можно заниматься искусством, не имея личной рефлексии, даже в строгой линии жесткого угля.

Минималисты концептуализировали это достаточно неплохо — у каждого своя оптика видения происходящего. У нас же в этом достаточно много духовной лирики, такой души, наверное.

Но в принципе ощущения, которые возникают от просмотра работ, достаточно близки, несмотря на то, что они существуют на разных континентах. Для меня интересно пытаться разобраться, кто как осмыслял эту геометрию, кто как ее видел и интерпретировал.

ЭТА РЕЗИДЕНЦИЯ ЯВНО НАТОЛКНУЛА ТЕБЯ НА НОВЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ — НАД ЧЕМ ТЫ БУДЕШЬ РАБОТАТЬ ДАЛЬШЕ?

Мне интересно продолжить именно эту практику с графикой, делать ее в более крупных размерах, усилить эффект и попробовать сконцентрироваться на восприятии этих форм через процесс, который виден в технике. То есть, с одной стороны, это выглядит как механическая работа. С другой — в этом есть большой труд. Это достаточно простые, обезличенные формы, но вместе с этим за ними можно разглядеть и личное присутствие художника, и его процесс. Этот постоянный диссонанс — и мне хочется его продолжить.

МЫ ПРОСТО ДОЛЖНЫ ЗАКОНЧИТЬ НАШ РАЗГОВОР НА КАКОЙ-ТО ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНОЙ НОТЕ. ДАВАЙ СДЕЛАЕМ ТОП-3 МЕСТА ДЛЯ ПОСЕЩЕНИЯ В ТАРУСЕ, ОТ ЛЕСА ДО ШАШЛЫЧНЫХ И ЛОДОЧНЫХ СТАНЦИЙ. ГИД ПО ТАРУСЕ ОТ ИВАНА БЕЛОВА, ХУДОЖНИКА-МИНИМАЛИСТА!

Я всё время путаю: у Артёма (прим. ред. — художник Артём Филатов) на даче — Сонная Лощина, а здесь — Долина Грёз — очень похожие, захватывающие места. Зайцевский парк! Можно сплавать в Поленово, необычное место. В общем, я бы исследовал тарусские овраги! Это очень неочевидно — они задают какую-то загадочность.