Who Collects Art: Maksim Mamlyga’s Collection in St Petersburg

МНЕ КАЖЕТСЯ, ТВОЯ ЛЮБОВЬ К ИСКУССТВУ И АРХИТЕКТУРЕ ПОЧТИ ТАКАЯ ЖЕ СИЛЬНАЯ, КАК К ЛИТЕРАТУРЕ. А ЕЩЕ Я ЗНАЮ, ЧТО В ВАШЕЙ СЕМЬЕ ОСОБЕННО ЛЮБЯТ ИСКУССТВО И У ТЕБЯ ЕСТЬ КАКАЯ-ТО НАСМОТРЕННОСТЬ С ДЕТСТВА, РАССКАЖЕШЬ?

Да, действительно: у меня две бабушки, и если одна, Светлана Григорьевна, дарила мне с детства книги и красивые энциклопедии, то другая, Татьяна Ивановна Мамлыга, была архитектором. Они с дедушкой часто водили меня в музеи, рассказывали какие-то прекрасные анекдоты об архитектуре, художниках. То есть я еще до первого класса уже мог сказать, чем отличается барокко от классицизма. При этом было круто, что они не ограничивались каким-то классическим искусством, как частенько бывает с теми, кто передает этот интерес детям и внукам. Бабушка сама была ученицей авангардиста, Лазаря Хидекеля, который четырнадцатилетним мальчиком пришел в Витебское училище, учился у Казимира Малевича, у Марка Шагала, у Веры Ермолаевой, у всех этих прекрасных людей. Бабушка любила Анри Матисса, любила русский авангард, Павла Филонова. И не было здесь никогда никакого снобства, не было ограничения в том, что может быть красиво по времени, по эпохе.

Еще один этап, который поддержал мою прошивку, это история про школу — как раз тогда вводили курсы по мировой художественной культуре. У нас с восьмого по одиннадцатый класс было три часа мировой художественной культуры в неделю, это довольно много. Наша преподавательница, Елена Владимировна, к счастью, не подошла к этому формально: мы успели познакомиться с мировой историей искусства от палеолита до панка и современной инсталляции. У нас, например, часто бывали диктанты, где нужно было записать термин после того, как тебе зачитают его определение: скульптурное изображение на плоскости, выдающееся из нее более чем на 50 процентов или имеющее с ней хотя бы одну общую точку. И ты пишешь: «горельеф».

Это, конечно, прокачивает, поэтому среди направлений, которые я рассматривал после школы, была в том числе культурология, итальянское отделение, но жизнь распорядилась иначе. Уже после того, как я закончил юридическое образование и свою юридическую карьеру, я устроился на работу в книжный магазин «Подписные издания». Там с 2016 года до, наверное, 2023, я курировал отдел искусства и был одним из тех, кто помогал его растить от пары стеллажей на первом этаже до огромной стены, которая есть сейчас на втором — такой легальный повод проводить сотни часов с книгами по искусству, российскими и зарубежными.

СКОЛЬКО КНИГ ПО ИСКУССТВУ В ТВОЕЙ КОЛЛЕКЦИИ И ПОМНИШЬ ЛИ ТЫ, С КАКОЙ КНИЖКИ ОНА НАЧАЛАСЬ?

Сейчас у меня несколько тысяч книг, посвященных искусству: это и альбомы, и теория искусства, и история, разнообразные исследования, какие-то экспериментальные книжки… Наверное, она началась с того, что на окончание школы мама подарила мне альбом Ренуара. Я угорал тогда по импрессионистам и постимпрессионистам, и в Ренуаре — в нем до сих пор — мне чудится какая-то абсолютная радость жизни. В пожилом возрасте у него была болезненная рука, которая не позволяла даже сгибать пальцы. Есть видеосъемка, как он работает за холстом, и у него в зубах сигарета, а в скрюченную руку ему вдевают кисть, и он так работает. Даже в этих поздних работах, всегда, до последнего, он какую-то радость жизни пытался обнаружить и показать. Мама знала, что мне Ренуар может понравиться, она выбрала очень крутой TASCHENовский альбом, юбилейный, еще на русском, когда они сотрудничали с «Белым городом».

Потом уже всё развивалось по какому-то моему вкусу. Что-то я привозил из заграничных поездок, например, у меня есть книжка по романским фрескам из Национальной галереи Каталонии в Испании. Или, например, когда уже в наше время обнаружили никому неизвестный скетчбук Ван Гога в Арле. Издательство Abrams напечатало огромный здоровенный альбом, где этот скетчбук воспроизведен в натуральную величину на каждой странице. Это абсолютно бесценно, потому что когда приходишь в музей и видишь живопись Ван Гога, смотришь, как она движется: на эти отделенные друг от друга контурами цветовые пятна, которые живут какую-то свою жизнь. А потом ты заглядываешь в этот скетчбук, в котором Ван Гог работал пером, и понимаешь, как он думал над этим, как его художественная мысль шла.

ЗНАЧИТ, КНИГ ОБ ИСКУССТВЕ У ТЕБЯ НЕСКОЛЬКО ТЫСЯЧ ЭКЗЕМПЛЯРОВ, А ПРЕДМЕТОВ ИСКУССТВА, ПОЛОТЕН, СКУЛЬПТУРОЧЕК — ИХ ТАК ЖЕ МНОГО?

Нет, я думаю, что-то в пределах 50 предметов. В основном это печатная графика, но есть и живопись. Меня, если честно, сильно вдохновляет история коллекционеров из Нью-Йорка, о которых писала еще Мария Степанова. Он был почтальоном, она была учительницей (прим. ред. — речь идет о Герберте и Дороти Фогелях), и оба — абсолютно влюблены в современное искусство, в то время, когда его еще мало кто понимал. У них не было детей, и они со своих маленьких зарплат откладывали все деньги для того, чтобы какую-нибудь новую симпатичную работу. У них было два требования: она должна быть не дороже ста долларов и ее можно было увезти на метро — они не могли позволить себе такси. И к концу их жизни, те художники, которых они выбирали, стали известными — их маленькая нью-йоркская квартирка была набита ими под завязку. Совсем четко по этому пути я не иду, но собираю только современное, руководствуясь своим вкусом и обычно это что-то недорогое, что я со своими небольшими доходами могу себе позволить. Поэтому чаще всего это именно печатная графика, такая, за которую не надо платить сотни, десятки тысяч рублей — так у меня есть работы Миши Маркера, Оксаны Тарасовой, Ritul, Кати Кожушной, Алины Забелиной, многих других.

Большая часть моей графики никак не оформлена, потому что в мою комнату заходят прямые солнечные лучи, а еще я никак не мог дойти до покупки подходящих рам — ИКЕЯ закрылась, а в багетных мастерских я прихожу в ужас от обилия золота и цен, хотя музейное стекло прекрасно, и однажды хотелось бы его позволить.

У меня есть чудесные друзья, Коля и Олеся, которые делали замечательный проект «Брошечная им. Билла Трейлора», а потом они придумали еще и «Галереешную», которая совмещала их мастерскую и небольшую галерею недорогой печатной графики разных художников. Ребята мне очень нравились своим вкусом, и какие-то работы я у них с большим удовольствием покупал. Вот, например, у меня висит работа Александры Гарт, которую я у них приобрел. И когда ребята закрывали «Галереешную», они по большой любви отдали мне свои рамы — каждый раз, когда я на них смотрю, то вспоминаю про этот прекрасный проект, дорогих друзей, их прекрасный вкус и великое дело. От них у меня есть и Ксения Кадрова, и Вая Зверева — замечательная художница и керамистка.

ТЫ МНОГО ПУТЕШЕСТВУЕШЬ ПО РАБОТЕ: ЛЕКЦИИ, КНИЖНЫЕ КОМАНДИРОВКИ — И Я ЗНАЮ, ЧТО ПОЧТИ ВСЕГДА ХОДИШЬ В РЕГИОНАЛЬНЫЕ МУЗЕИ, НА ВЫСТАВКИ, ИЗУЧАЕШЬ СОВРЕМЕННУЮ ГРАФИКУ В МАГАЗИНАХ И ШОУ-РУМАХ. КОГДА ТЫ СМОТРИШЬ НА РАЗНОЕ РЕГИОНАЛЬНОЕ ИСКУССТВО, МОЖЕШЬ ЛИ ТЫ СКАЗАТЬ, ЧТО ГДЕ-ТО СЕЙЧАС ОСОБЕННО ТАЛАНТЛИВЫЕ РЕБЯТА ЖИВУТ?

Мне кажется, это история не совсем про региональную специфику как таковую, а вопрос про условия для развития институций в регионах. На первый взгляд, как будто бы для того, чтобы развивались местные инициативы, ничего не нужно. Но если мы приглядимся, то поймем, что хорошо бы экономика была диверсифицирована, чтобы были какие-то крупные и малые деньги для пространств, чтобы местные власти к этому были расположены и современное искусство было частью досуга у разных групп населения. Хорошие художники сейчас есть по всей стране, но заметны они не везде.

Есть, например, где-то меценатские арт-институции — я недавно был Апатитах в арт-центре «Сияние», который придумал телеведущий и коллекционер современного искусства Андрей Малахов. Это отреставрированный советский санаторий, который переполнен современным искусством: от каких-то великих уже художников вроде Ильи Кабакова и Павла Пепперштейна до, условно, Bomse Crew. И это очень круто. Или, например, маленькое «Подворье» в Астрахани, которым занимается Женя Некрасова, где не раз организовывали выставки современного искусства. Есть, например, Владивосток с арт-центром «Заря», где уже на протяжении многих лет пытаются аккумулировать современных художников Дальнего Востока. Есть центр современного искусства «Огонь», который располагается буквально над книжными магазинами «Кукуля» и «Переплет» в Иркутске, где восточно-сибирские художники могут выставляться и выставляются, где в том числе можно купить их работы, не только графику. Мне кажется, люди должны коллаборироваться, объединяться, искать общие точки. Но должны быть еще и те, кто готов будет тупо снять помещение, чтобы всё это можно было выставлять и смотреть. То есть для этого нужны еще и деньги, и желание как-то инвестировать, что-то с этим делать, потому что — мы должны это признать — художники не всегда те, кто могут и будут организовывать институциональную жизнь.

РАССКАЖИ, ПОЖАЛУЙСТА, ПРО ЭТИ МАЛЕНЬКИЕ СКУЛЬПТУРЫ, КОТОРЫЕ СТОЯТ НА КНИЖНЫХ ПОЛКАХ. ЧЬИ ЭТО РАБОТЫ, ПОЧЕМУ ТЫ ИХ ВЫБРАЛ В СВОЮ КОЛЛЕКЦИЮ?

Мне кажется, это сейчас важная часть арт-жизни — разные арт-маркеты, и не обязательно связанные с современным искусством, например, просто по керамике. У меня есть одна из любимых художниц, Вая Зверева, рисунок которой я купил как раз у «галереешных» ребят. Потом я сходил на маркет с участием Ваи и абсолютно влюбился как в ее дизайнерские работы, связанные с керамикой, так и в скульптурные. Вот, например, кошка беременная котятами: неровная, с очень небольшим количеством глазури, скульптура офигевшей тучной кошки, из бочков которой проглядывают котятки. Помимо довольно понятной истории про материнство и про офигевшесть от этого всего, здесь можно разглядеть и большую творческую метафору про человека, которого переполняют идеи и он ими вот-вот разродится. Есть, например, Мария Леман — рыба-дом, которая, с одной стороны, отсылает нас к мифологической картине мира, где он покоился на трех китах, как мы помним. Это такая рыба, на которой не много домов, а один, и она вся такая спокойная-спокойная. При этом ее можно использовать как дизайнерскую вещь: там внутри есть пространство, можно что-то в чрево этой рыбке положить, если хочется. Еще у меня есть маленький домик из Академгородка от Ольги Посух (прим. ред. — книжный иллюстратор и биолог). И вот эти маленькие фигурки, которые я нашел то здесь, то там, стоят у меня на полочках, смотрят на меня и радуют.

И ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС: МОЖЕТ ЛИ ИСКУССТВО ПОДДЕРЖАТЬ ЧЕЛОВЕКА В СЛОЖНЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ И ЛИЧНЫЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ, МОЖЕТ ЛИ ОНО СТАТЬ НИТОЧКОЙ К КРАСОТЕ И РАДОСТИ?

Сложно сказать. Понятно, что искусство бывает, например, активистским: есть такие произведения, в которых содержится прямое авторское высказывание — но это только часть искусства. Но ведь есть и всё остальное, и его можно рассматривать как повод для какого-то внутреннего диалога с собой, при этом не всегда вербализируемого. Когда ты смотришь на что-то, что тебе нравится, ты можешь в каком-то приступе предельной откровенности попытаться додумать мысль: почему это тебя зацепило, что тут есть такого, что тебе откликнулось? А можешь не додумывать. Иногда вот даже в книжный магазин заходишь и какая-то книжная обложечка понравится больше, чем другая.

Бывает, что искусство помогает нам отдохнуть душой, и это тоже важно. Или, наоборот, эту душу распахнуть, дать волю своим чувствам, погневаться, поплакать, порадоваться. Мне кажется, что когда мир всё больше закрывается, и люди тоже всё больше закрываются друг от друга — это важная функция искусства. Ты понимаешь, что не должен становиться тюрьмой для собственных чувств и надо открывать эти двери.

Но для меня это еще и повод для какой-то гордости за человечество, если можно так сказать. Потому что ты понимаешь: ого, вот эту красоту, содержащую в себе какой-то смысл, это удивительное нечто кто-то придумал, кто-то сделал руками. И думаешь: это очень круто. С одной стороны это вселяет веру в людей как таковых, а с другой стороны — подкрепляет веру в себя. Ты понимаешь: это сделали не какие-то мертвые ребята из XIX века, а люди, которых я видел, которых я знаю. И если они сделали что-то прекрасное, значит, возможно, и мы сможем сделать что-то такое. Может быть, не столь же прекрасное, но тем не менее.