«Когда ты видишь, как человек открывает для себя искусство — это настоящее счастье»: экскурсоводы, медиаторы, гиды и смотрители

Семён Некрасов

научный сотрудник и гид «Стрит-арт хранения»

КАК НАЧАЛАСЬ ВАША ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ СО «СТРИТ-АРТ ХРАНЕНИЕМ»?

Со стрит-артом я связан с детства: в подростковом возрасте рисовал граффити, учился в художественной школе, создавал уличное искусство, потом решил стать искусствоведом, кем сейчас и являюсь. Сейчас я прохожу третий этап научной карьеры: обучаюсь в аспирантуре и пишу научные статьи. Все мои искусствоведческие работы посвящены именно исследованию уличного искусства.

Моя история в «Стрит-арт хранении» началась с самого рождения институции. В начале 2023 года, когда хранение открывалось, институции требовался гид, о чем мне рассказала одна из моих коллег. Мы сразу подружились с нашим куратором Алиной Зоря и начали вместе развивать институцию. За последние два с половиной года, я, кажется, стал неотъемлемой частью хранения в его нынешнем понимании. За это время мои обязанности сильно расширились: если изначально я работал только как гид, то вскоре стал научным сотрудником, начал писать тексты, помогать в монтаже выставок, участвовать в экспедициях, которые мы проводим в разных городах, когда покупаем работы художников в коллекцию. Я поучаствовал в организации двух выставок, как помощник и куратор, одна из них прошла в Красноярске. Этот опыт сильно поменял мою жизнь.

ЧТО ЗНАЧИТ БЫТЬ НАУЧНЫМ СОТРУДНИКОМ В «СТРИТ-АРТ ХРАНЕНИИ»?

Быть научным сотрудником — довольно ответственно, потому что, с одной стороны, научный сотрудник является популяризатором и доносит ценность и важность уличного искусства, которое всё еще немного маргинализировано, до посетителей. А с другой стороны, научный сотрудник работает для профессионального сообщества, его компетентность и насмотренность позволяют вписать ту или иную работу в историю искусств.

Самое интересное в моей работе — максимальная вариативность: во вторник я могу закручивать шуруп в стену, чтобы смонтировать инсталляцию; в среду — отвечать на вопрос интервью «Почему важно уличное искусство?» федеральному каналу; в четверг — проводить экскурсию для детей, а в пятницу — писать большую статью, посвященную тем или иным работам. И это меня заряжает, интересует и восхищает.

В «СТРИТ-АРТ ХРАНЕНИИ» ЕСТЬ КНИЖНЫЙ КЛУБ, А КАКОЙ ТЕКСТ ПОРОДИЛ БОЛЬШЕ ВСЕГО ДИСКУССИЙ ВО ВРЕМЯ ОБСУЖДЕНИЯ?

Уже год, как я веду книжный клуб. За это время тексты были разные — и, как бы странно это ни звучало, больше всего обсуждений породил текст про ЖЭК-арт.

ЖЭК-арт — это условное обозначение народного искусства, которое было распространено на постсоветском пространстве, когда бабушки и дедушки создавали из пивных бутылок и покрышек лебедей, выносили мягкие игрушки на клумбы около дома, пытаясь благоустроить территорию. Созданные в этом процессе объекты могут претендовать на искусство. Текст про ЖЭК-арт мы обсуждали бурно в течении двух часов, хотя обычно встреча книжного клуба занимает чуть больше одного часа. Я думаю, что такое обсуждение этот феномен вызвал отчасти потому, что каждый из участников сталкивался с ним в жизни под окнами своего дома.

КАК НАУЧНАЯ РАБОТА В «СТРИТ-АРТ ХРАНЕНИИ» ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ИССЛЕДОВАНИЙ В ДРУГОМ ХУДОЖЕСТВЕННОМ МУЗЕЕ? КАКИЕ МИФЫ О СТРИТ-АРТЕ ВАМ ЧАЩЕ ВСЕГО ПРИХОДИТСЯ РАЗВЕНЧИВАТЬ?

Для любого музея в первую очередь важно хранение артефактов, а уже в дальнейшем их демонстрация, о чем зритель часто, например, приходя в Эрмитаж, забывает. Наша институция отличается, потому что, с одной стороны, мы уверены, что нельзя срезать и демонтировать работы из городской среды и выставлять их в музеях. Мы собираем работы студийного формата — холсты, графику, инсталляции — которые художники делают в отрыве от городской среды, но переносят на них свой личный стиль, опыт и те аспекты своего творчества, которые присущи им и в работе в городе. С другой стороны, часто у нас в институции собираются артефакты, которые сложно хранить, как, например, деревяшку, которая когда-то была большой буквой в слове «счастье», или, например, какой-нибудь почтовый ящик, который когда-то висел в городской среде. И в этом тоже есть интерес — каждая новая работа бросает вызов для нашего хранителя и реставратора.

Ну и конечно, один из главных мифов: уличный художник — некий аноним в капюшоне с аэрозольным баллончиком. На самом деле уличный художник может быть абсолютно интеллигентным человеком в очках и в пальто, и создавать работу не только баллончиком, но и другими материалами. Например, Андрей Оленев из Нижнего Новгорода, который рисует на стенах домов словно маслом по холсту, делает это в абсолютно академической манере. Уличный художник — универсальный творческий организм, который может творить любыми инструментами как в городской среде, так и в своей мастерской.

ЕСТЬ ЛИ У ВАС ЛЮБИМЫЙ ПРИМЕР, КОГДА УЛИЧНОЕ ИСКУССТВО КАРДИНАЛЬНО МЕНЯЛО ОТНОШЕНИЕ ЖИТЕЛЕЙ К МЕСТУ ИЛИ УЛИЧНОМУ ИСКУССТВУ В ЦЕЛОМ?

Я бы остановился на трех примерах. И первые два — это длительные фестивали паблик-арта в Альметьевске и в Выксе.

Если сегодня загуглить эти города и посмотреть, какие картинки выпадают первыми — скорее всего это будут фотографии больших инсталляций и муралов.

Благодаря тому, что в город приезжают разные художники буквально со всего мира, проводятся экскурсии, лаборатории, резиденции, медиации, концерты, остается много произведений, которые меняют облик городской среды. Это хорошо показывает, что уличное искусство может не просто менять отношение жителей к месту, а кардинально изменить восприятие города, стать городским брендом.

Если говорить про Петербург, то здесь я бы вспомнил роспись с портретом Хармса на улице Маяковского, которую делали Паша Кас и Павел Мокич в начале 2010-х годов. Эта роспись была сделана в полулегальном режиме, то есть была согласована с местными органами власти, но не с главным архитектором Санкт-Петербурга. Она увеличила значимость места. Хармс удачно вписался в угол здания, пустота на фасаде была заполнена смыслом. C помощью нескольких черных линий был нарисован портрет великого поэта, благодаря чему эта часть города визуально укрепила свой статус «квартала писателей».

ВЫ САМИ КОГДА-НИБУДЬ ВЫХОДИЛИ «В ПОЛЕ» — ИСКАЛИ РАБОТЫ ПО ГОРОДУ?

Скорее наоборот, я через практику пришел к теории. Продолжительную часть жизни рисовал в городской среде, но со временем понял, что изучать работы других художников мне гораздо интереснее, чем создавать свои.

И, конечно, приезжая в новый город или страну, я смотрю на нее через призму уличного искусства: гуляю по дворам, ищу работы уличных художников или какие-то большие паблик-арт-произведения, рассматриваю граффити. Мое фланерство — прогулки городского архивариуса, который пытается из разных частичек собрать виртуальные архивы настоящего современного культурного кода. Иногда это важнее, чем сходить в музей, ведь он будет стоять вечно, а рисунок на стене может пропасть моментально.

Александра Жирнова

куратор проекта о финской культуре Fin La La Land, архитектурный гид, ведущая подкаста про архитектуру «Искусство видеть»

КАК ДАВНО ТЫ РАБОТАЕШЬ АРХИТЕКТУРНЫМ ГИДОМ?

Я работаю архитектурным гидом с 2017 года. Я пришла в проект «Петербург глазами инженера» (которому тогда было чуть больше года) как переводчик и ведущий детских мероприятий — к тому времени я работала учителем английского. Но, к моему удивлению и радости, меня сразу поставили на маршрут. Это была экскурсия по Витебскому вокзалу, и я очень быстро втянулась. Спустя год выпустила свой первый маршрут по архитектуре ленинградского модернизма — тогда еще не было путеводителя от издательской программы «Гаража»! — и дальше меня было уже не остановить. Я делала маршруты по зданиям советского модернизма — это моя сфера интереса.

ПОЧЕМУ ТЫ РЕШИЛА ПРОДОЛЖИТЬ РАБОТАТЬ В ЭТОЙ ПРОФЕССИИ, ПЕРЕЕХАВ В ФИНЛЯНДИЮ?

Я решила продолжить заниматься экскурсиями в Финляндии, потому что, если честно, не знаю, как по-другому. Мне нравится делиться интересными историями, а самое главное — влюблять людей в здания.

Сейчас я не так часто вожу экскурсии, так как с нуля пишу всё и нарабатываю материал. Буду запускать свои маршруты на английском языке: туристический поток из других стран нарастает, это приятно.

Самая главная, пожалуй, особенность — тут не работают в праздники и в июле. В Петербурге праздничные дни и лето — самое горячее время, очень много заказов. В Финляндии наоборот. Новый год, школьные каникулы, Пасха, июльские отпуска — можно забыть про экскурсии, все по любому поводу разъезжаются в отпуска (а мигранты к своим родственникам). Еще очень влияет сезонность; как только температура поднимается выше нуля — все сразу выходят на улицу и хотят ходить на экскурсии.

ЧТО ТЫ РАССКАЗЫВАЕШЬ ЛЮДЯМ НА СВОИХ ЭКСКУРСИЯХ СЕЙЧАС? КТО ТЕ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ПРИХОДЯТ НА ТВОИ ЭКСКУРСИИ?

У меня был цикл лекций про историю финской архитектуры, а сейчас делаю лекции про отличительные особенности финской архитектуры (сауны, финский национальный романтизм) и свой любимый формат — экскурсия по одному зданию с заходом внутрь.

На мои экскурсии пока что приходят местные жители, которые говорят на русском языке. Сейчас я очень чувствую запрос от них на интересные и глубокие мероприятия — думаю, это результат того, что за последние десять лет стало модно ходить на экскурсии или лекции в выходные, проводить время в компании единомышленников. То есть мы сами, гиды, воспитали, можно сказать, внимательного и активного слушателя.

ПОЧЕМУ ТЫ ЗАНИМАЕШЬСЯ АРХИТЕКТУРНЫМИ ЭКСКУРСИЯМИ?

Если честно, для меня это легальный способ проводить время в архивах и библиотеках за чтением книжек.

Но если серьезно — важно рассказывать людям о том, что мне самой интересно. Для меня архитектура всегда связана с обществом, философией и политикой того или иного десятилетия. И очень хочется говорить о том, что Хельсинки — это не пригород Петербурга, а город с оригинальной и уникальной архитектурой, и за его зданиями стоит много личных историй.

РАССКАЖИ ОБ ОДНОМ САМОМ НЕОЖИДАННОМ СЛУЧАЕ, СВЯЗАННЫМ С ТВОИМИ ЭКСКУРСИЯМИ.

Вопрос на засыпку, потому что неожиданных случаев было примерно миллион.

Очень люблю, когда на экскурсию приходят гости, которые помнят строительство здания, про которое я рассказываю, или жили в жилмассиве, который мы смотрим на экскурсии. Например, в Доме политкаторжан я встретила невероятную Галину Александровну, которая с рождения жила в этом доме, и ее семью удивительным образом обошли репрессии (а ведь в Доме политкаторжан в 1930-е было репрессировано 132 семьи).

А отзывы — это вообще отдельная история. Их много, я все храню. Когда становится грустно или кажется, что я не самый лучший гид в мире, перечитываю их — и на душе становится теплее. Самый-самый важный отзыв для меня такой, когда коренные петербуржцы признаются, что я открыла что-то новое для них в их родном городе.

КАК ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, КАКИМ ВАЖНЫМ КАЧЕСТВОМ ИЛИ НАВЫКОМ ДОЛЖЕН ОБЛАДАТЬ ЧЕЛОВЕК ТВОЕЙ ПРОФЕССИИ?

Мне кажется, гид должен обладать навыками медиации и быть готовым ко всему: к тому, что на улицах не почистят снег (привет, Петербург!) и автобус не сможет подъехать к объекту; к тому, что будет вестись съемка фильма и за пять минут до начала придется перепридумать маршрут экскурсии; к тому, что вдруг откроется дверь в недоступное помещение, и удастся попасть внутрь; и — к харизматичному жильцу двора, который когда-то в составе строительной бригады строил этот дом.

В общем, мне кажется, гид, как стюардесса — улыбается до конца. Очень важно группу «обнимать» и давать чувство радости от знакомства с архитектурой.

Диана Шарипова

медиатор музея ZAMAN

С ЧЕГО НАЧАЛАСЬ ВАША ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ С МУЗЕЕМ ZAMAN? КАК НАЧАЛАСЬ ВАША КАРЬЕРА МЕДИАТОРА В КУЛЬТУРНОЙ ИНСТИТУЦИИ?

Моя история с музеем ZAMAN началась в 2023 году, когда мне было 18 лет. Я пришла работать временным медиатором-администратором на двухмесячный выставочный проект. Тогда в музее набиралась команда из шести человек. Моими задачами были администрирование и проведение фланерских медиаций — живых прогулок по выставке, во время которых вместе с посетителями мы размышляли над работами, делились ощущениями, выстраивали диалог.

Меня поразил сам формат — отсутствие единственно верного ответа на вопрос «Что означает эта работа?». Каждый диалог наполнял работы новым смыслом, расширяя их значение для меня. Это стало для меня ключевым.

Особенно запомнилась мне работа над партисипаторным выставочным проектом «раздватричетырепять», приуроченном к 450-летию Уфы. Концепция заключалась в том, что 15 художников разработали инструкции для взаимодействия с городом, и мы вместе с участниками медиаций следовали этим сценариям. Мы выходили за пределы музея, гуляли по Уфе, записывали диалоги прохожих, фиксировали надписи на зданиях — наблюдали за тем, как говорит город. Затем возвращались в выставочное пространство: обсуждали опыт и, вдохновляясь собранным языковым материалом, создавали коллажи. Это был необычный и классный опыт взаимодействия с городом через художественные практики.

В ЧЕМ ДЛЯ ВАС ЗАКЛЮЧАЕТСЯ РАБОТА МЕДИАТОРА?

Для меня медиатор — это тот, кто создает пространство для совместного размышления. Это человек, который не рассказывает «как правильно», а задает вопросы, слушает, предлагает взглянуть на выставку с разных сторон.

Мне важно, чтобы на медиациях было ощущение уюта и безопасности. В музее ZAMAN мы всегда стараемся создавать такое пространство, где человек может не только говорить о выставке, но и делиться чем-то личным — своей историей, опытом и воспоминаниями. Часто оказывается, что замысел художника вдруг перекликается с личными переживаниями участников медиаций.

Я люблю закреплять опыт на медиациях через практики — например, вести дневник эмоций или работать с материалами. Так, на выставке «Из пещеры», посвященной теме переработки пластика, в конце медиации мы создавали объекты из крышек, которые приносили посетители. Иногда хочется прожить тему тактильно и в контексте выставки дать новую жизнь материалу.

Самое ценное — это то, что я постоянно учусь у людей, каждый приходит со своей оптикой. Для меня взаимообмен — это то, ради чего все и происходит.

КАК ВЫ ГОТОВИТЕСЬ К МЕДИАЦИЯМ?

Рабочая группа включает кураторов — Марию Сарычеву и Юру Смирнова, а также медиаторов-выставочных менеджеров — Алёну Мельникову, Нурзилю Мулюкову, Анну Кондрашову и меня. Мы работаем в условиях постоянно меняющегося выставочного пространства — экспозиция обновляется каждые два месяца.

Перед открытием новой выставки мы созваниваемся рабочей группой: обсуждаем нарративы, делимся впечатлениями и личными ассоциациями. На самом деле, это очень помогает почувствовать настроение выставки и вместе подумать, через какие темы ее можно раскрыть. После, каждая из медиаторов выбирает тему, которая откликается, и разрабатывает на ее основе свою медиацию.

Обычно я составляю примерный сценарий своей медиации в заметках: прописываю структуру, возможные вопросы, практики, которые планирую использовать. Но при этом понимаю, что медиация — стихийный процесс и ход диалога предсказать невозможно, поэтому важно вовремя начать импровизировать и опираться на уровень вовлеченности, интерес участников. Ключевыми для меня остаются 3 вещи: определить тему, подобрать формат и выбрать инструменты, которые помогут участникам лучше проникнуться выставкой.

ЧАСТО ЛИ ПОСЕТИТЕЛИ МУЗЕЯ «СОПРОТИВЛЯЮТСЯ» УВИДЕННОМУ? КАК ВЫСТРАИВАЕТЕ ДИАЛОГ НА ВЫСТАВКЕ?

Иногда люди сталкиваются с сопротивлением к выставкам, конкретными работам, формату медиации. Я считаю, что это нормально, самое главное — это эмоция. Даже если человек говорит: «Я ничего не понимаю» или «Мне не нравится эта выставка» — это тоже точка входа, на основе которой можно начать беседу. Можно спросить: «что вызвало это чувство?» с «чем оно может быть связано?». У нас есть уникальная возможность — мягко подготовить публику к восприятию современного искусства, показав, что в нем не обязательно все понимать, чтобы чувствовать и рефлексировать.

Часто диалог начинается с общих, простых, открытых вопросов, которые не требуют специальных знаний. Я тоже могу чего-то не знать, а кто-то из участников, наоборот, оказывается носителем знаний по теме, связанной с выставкой. Тогда участники рассказывают, я же — становлюсь слушателем, задаю уточняющие вопросы. Мне нравится идея, что медиация помогает сделать пространство музея третьим местом для посетителей.

КАКИЕ ВОПРОСЫ ЗРИТЕЛИ ЗАДАЮТ ЧАЩЕ ВСЕГО? КАКИЕ РЕАКЦИИ ПОСЕТИТЕЛЕЙ ВАС БОЛЬШЕ ВСЕГО УДИВИЛИ?

Все зависит от темы выставки и ходе медиации, но есть вопросы, которые появляются регулярно. Одни из них: «А почему это считается искусством?» или «А если я сделаю то же самое, меня тоже выставите в музее?». За ними порой скрывается искреннее желание разобраться, понять границы современного искусства. В нашей институции есть возможность поговорить об этом. «Разоблачить» идею, что музей — элитарное место, только для умных, наоборот — это то место, где можно задать «глупый» вопрос и получить простой ответ или найти помощь, чтобы прийти к выводу самостоятельно.

БЫВАЛИ ЛИ СЛУЧАИ, КОГДА ПОСЕТИТЕЛЬ ПОСЛЕ ВАШЕГО РАССКАЗА ПО-ДРУГОМУ ВОСПРИНИМАЛ РАБОТУ ХУДОЖНИКА?

Думаю, да. Обычно в начале медиации я задаю общий контекст, а в конце — делюсь неочевидными деталями от художника. Это дает участникам пространство сформировать своё мнение, а потом — чуть расширить взгляд. Порой этого достаточно, чтобы человек вдруг сказал: «Теперь я совсем по-другому смотрю на эту работу».

И БЫЛИ ЛИ СЛУЧАИ, КОГДА ПОСЛЕ РАЗГОВОРА ВЫ САМИ СМОТРЕЛИ НА РАБОТУ ПО-НОВОМУ?

Это происходит постоянно!

РАСПРОСТРАНЕНА ЛИ МЕДИАТОРСКАЯ ПРАКТИКА В УФЕ?

Медиации в музее ZAMAN начали проводиться еще в 2022 году — тогда в городе это была новая практика, и подобных форматов в других институциях Уфы не было. Осенью 2024 года Лилия Вильевна из Башкирского государственного музея им. Нестерова выиграла грант Фонда Потанина на обучение медиаторским практикам для музеев республики Башкортостан в рамках «Музейного курултая». Мы приняли участие в этой программе, в качестве обучающихся.

Сейчас в уфимских музеях стали появляться анонсы медиаций, так что могу сказать, что медиаторская культура в Уфе постепенно складывается и становится частью музейной повседневности!

Алина Мирошник

медиатор Дома культуры «ГЭС-2»

С ЧЕГО НАЧАЛАСЬ ВАША ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КАК МЕДИАТОРА?

Я бы сказала, что в целом моя профессиональная деятельность в поле культуры началась с одного очень вдохновляющего знакомства, которое во многом изменило мои представления о том, как устроена эта сфера и какие существуют иерархии внутри нее. Начиная приблизительно с 2019 года я периодически подключалась к выставочным проектам в качестве волонтера или внештатного сотрудника. Со временем начала появляться интересная тенденция: на выставки стали звать не экскурсоводов или гидов, а медиаторов, — собственно, так и произошло мое знакомство именно с медиацией. В 2021–2022 годах я активно изучала все, что было в свободном доступе об этой практике, и так узнала об отделе медиации в Доме культуры «ГЭС-2», а спустя некоторое время увидела вакансию. Это было в конце октября 2022 года. Подалась, прошла несколько этапов интервью и в феврале начала работу. На данный момент я работаю в Доме культуры «ГЭС-2» уже почти что два с половиной года.

С КАКИМИ СТЕРЕОТИПАМИ О СВОЕЙ РАБОТЕ ВАМ ПРИХОДИТСЯ СТАЛКИВАТЬСЯ?

Мне кажется, что говорить о формировании стереотипов именно в контексте медиации еще рановато, потому что профессия относительно молодая, но вот с некоторым непониманием самого формата я периодически сталкиваюсь. Например, три самых расхожих представления о медиации связаны с неверной ее интерпретацией. Кто-то, приходя на тур, ожидает, что будут использоваться какие-то современные технологии и гаджеты, видимо полагая, что «медиация» происходит от слова «медиа». Кто-то считает, что «медиатор» — это синоним экскурсовода или гида, просто звучащий более трендово и цепляюще. Конечно, все еще сохраняется ассоциация медиации с медитацией: участники тура думают, что будут практиковаться какие-то, скажем, элементы йоги. Вообще, стоит отметить, что сейчас я с таким практически не сталкиваюсь: большая часть аудитории Дома культуры «ГЭС-2» приходит, имея представление о формате.

Наверное, еще могу отметить, что (редко, но все же такое случается) люди приходят с представлением, что медиатор – это такой «недоученный» экскурсовод. То есть он обладает меньшим количеством знаний и просто разговаривает с людьми на какие-то отвлеченные темы. Развлекает, грубо говоря.

Просто медиация как практика предполагает большее взаимодействие с опытом и знаниями зрителя. Произведения искусства могут в этом плане выступать как повод для разговора разной степени погруженности и вовлеченности. Медиатор не является тем, кто передает зрителю свои знания о выставке. Скорее, он инициирует разговор, который позволит посмотреть на тот или иной объект с разных точек зрения и актуализировать его индивидуально для каждого участника через призму личного опыта. Например, я в своих турах предпочитаю сначала собирать восприятие зрителей через вопросы или задания. Оказывается, что для «понимания» искусства не обязательно иметь энциклопедические знания — порой личного опыта и взгляда достаточно, чтобы сделать весьма корректные наблюдения. Для меня важно, что отсутствие глубокого контекста позволяет говорить о произведениях честно, не будучи отягощенным авторитетом и влиянием имен, названий и контекстов.

ЧТО САМОЕ СЛОЖНОЕ В ВАШЕЙ РАБОТЕ, А ЧТО ПРИНОСИТ НАИБОЛЬШУЮ РАДОСТЬ?

Думаю, ответ один на оба вопроса — общение с людьми. Медиация требует очень много эмоциональных ресурсов и эмпатии. Я бесконечно люблю разговаривать с людьми и узнавать их мнение, но как бы это ни нравилось, в один момент появляется усталость. Иногда это происходит из-за ощущения недостаточной отдачи со стороны участников тура, — сначала я болезненно это переживала, но сейчас отношусь гораздо спокойнее..

Еще я бы отнесла к сложностям и саму подготовку к выставкам: приходится запоминать достаточно много информации. С одной стороны, это сильно перегружает голову, особенно когда параллельно работает несколько выставок. С другой стороны, я люблю узнавать что-то новое, мне много что кажется любопытным. Я до сих пор расстраиваюсь, что знать все на свете нереально. Забавно, что меня одновременно и радуют, и огорчают одни и те же вещи.

К вещам, которые приносят мне радость, я бы еще отнесла разработку семейных туров и инклюзивных проектов, а еще возможность участвовать в разных практикумах, конференциях и тренингах. Мне нравится общаться с коллегами за пределами Дома культуры «ГЭС-2», профессиональные встречи дают такую возможность.

РАССКАЖИТЕ ОБ ОДНОМ ИНТЕРЕСНОМ СЛУЧАЕ, СВЯЗАННОМ С ПОСЕТИТЕЛЯМИ ВАШИХ МЕДИАЦИЙ.

Мне кажется, у меня много таких историй, поэтому я расскажу ту, которая произошла недавно. Сейчас в Доме культуры «ГЭС-2» параллельно открыты четыре выставки, одна из которых — «Если бы стены стали водой. Лина Бо Барди». Она посвящена бразильскому архитектору Лине Бо Барди, которая была итальянкой по происхождению. Особое внимание в своих архитектурных проектах она уделяла работе с сообществами, стремясь к тому, чтобы сделать здания максимально открытыми и доступными любому посетителю. Выставка располагается в трех пространствах: на Площади и спуске перед Домом культуры «ГЭС-2», в галерее второго этажа и на Проспекте — центральной оси здания. И вот когда мы с группой были на Проспекте и обсуждали выставленные придорожные кресла, к нам совершенно неожиданно присоединился мальчик лет семи-восьми, который достаточно быстро и активно включился в процесс. То есть он просто увидел нас, ему стало интересно и захотелось поучаствовать, и вот он уже в группе, активно отвечает на вопросы. Причем он был участником тура до самого его окончания! Меня это сильно обрадовало, потому что такой искренний и непосредственный момент включения хорошо согласуется с принципами медиации, где любое мнение и участие важно. Ну и, честно говоря, я просто люблю работать с детьми.

Отдельно отмечу, что в своей практике я много раз сталкивалась с людьми, которые были скептически настроены к современному искусству или медиации, а после туров благодарили и впоследствии еще не раз возвращались в Дом культуры «ГЭС-2». Это приятно. Радостно, что медиаторский тур действительно становится для кого-то возможностью поделиться эмоциями и завести новые знакомства.

КАК ВАМ КАЖЕТСЯ, КАКИМ ОБРАЗОМ ИЗМЕНИЛОСЬ ОТНОШЕНИЯ К МЕДИАЦИИ СО СТОРОНЫ ЗРИТЕЛЕЙ ЗА ПОСЛЕДНИЕ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ?

Не могу говорить за коллег из других институций, но в Доме культуры «ГЭС-2», на мой взгляд, лояльная и открытая к формату аудитория, которая продолжает расширяться. Например, все чаще появляются люди, которые возвращаются в институцию ради медиаторского тура. Они приводят с собой знакомых, друзей, родственников, которые могут участвовать не так активно в полилоге, но все равно слушают и приходят повторно. Некоторые посещают одну и ту же выставку с разными медиаторами, ходят на тематические проекты и встречи. В целом выросла доходимость на туры и стало гораздо меньше людей, скептически настроенных к формату. И еще важно, что многие начинают интересоваться обучением или теоретизацией медиации. То есть, с одной стороны, происходит расширение аудитории, а с другой стороны, сам формат начинает рассматриваться как объект исследования и обучения.

ПО ВАШЕМУ МНЕНИЮ, КАКИМИ КАЧЕСТВАМИ НУЖНО ОБЛАДАТЬ, ЧТОБЫ СТАТЬ ХОРОШИМ МЕДИАТОРОМ?

Теоретически любой человек может стать медиатором вне зависимости от его знаний и личностных качеств. Тем не менее, на мой взгляд, достаточно тяжело придется тому, кто не имеет базового интереса и эмпатии к людям. Если кому-то не слишком интересно слушать и сопереживать другому, то, пожалуй, медиация не лучший выбор. Я бы еще отметила любопытство как одно из важных качеств: неважно, связан ваш опыт с искусством или нет, значение имеет то, насколько вы готовы узнавать новое, анализировать и критиковать его.

Мария Жукова

смотрительница-консультант, экскурсовод в Ельцин Центре

КАК И ПОЧЕМУ ТЫ ВЫБРАЛА ИМЕННО ЭТУ ПРОФЕССИЮ?

В старших классах в школе у меня появилась твердая установка, что я хочу заниматься чем-то творческим: мне нравилось выступать на сцене, писать тексты и общаться с людьми. В студенчестве старалась участвовать в мероприятиях, связанных с искусством: танцевала в интернет-мюзикле у Сережи Пантыкина, работала помощником у Лени Сморагдовой на Третьей Уральской индустриальной биеннале или организовывала выставку в кофейне знакомой художницы. Когда появилась вакансия смотрителя в музее Ельцина, я не раздумывая подала резюме, и это оказалось счастливым билетом в новую жизнь. В музее меня научили проводить экскурсии и медиации, более того, — самостоятельно готовить эти мероприятия. Это по-настоящему творческая и интересная работа.

КАК ВЫГЛЯДИТ ТВОЙ ОБЫЧНЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ? ЕСТЬ ЛИ РУТИНА?

Рутина есть на каждой работе. В моем случае она в основном связана с тем, что я несколько раз провожу одну и ту же обзорную экскурсию по музею. Чувствую себя роботом или радио, если не разбавляю эту деятельность какой-либо другой нагрузкой.

Еще один тонкий моменты работы в музее — контроль на входе, где проверяются билеты и личные вещи посетителей. Как правило, люди проходят контроль довольно спокойно, но бывают и напряженные моменты. Здесь на помощь приходят работа с возражениями и отходчивость.

Как выглядит мой обычный рабочий день? Я приезжаю к 9:00 утра на работу, в 10:00 выхожу на свой пост. За этот час между мы завтракаем, наводим марафет, обсуждаем новости и много смеемся — у нас очень дружный коллектив. Посты сменяются каждые 45 минут, мы следим за сохранностью экспозиции, консультируем людей, координируем их движение по музею. На протяжении всего рабочего дня, а он длится 12 часов, у нас может выпасть по 3 экскурсии. Всё заканчивается в 21.00 вечера, мы следим за тем, чтобы никто из посетителей не заблудился и случайно не остался в музее на ночь.

КАКИМИ КАЧЕСТВАМИ ИЛИ НАВЫКАМИ, ПО-ТВОЕМУ, ДОЛЖЕН ОБЛАДАТЬ ХОРОШИЙ ЭКСКУРСОВОД?

Экскурсия должна захватывать человека, будоражить его сознание. Экскурсия — это не сухие факты и события, а уникальный взгляд человека своего времени. Это даже не прошлое, а сегодняшний день, где мы — наследники прошлого и проводники настоящего. Увидеть эту целостность времени, преподнести картину мира и передать чувства героев — это искусство. Для меня показатель успешной экскурсии или медиации — случай, когда история задевает человека за живое, заставляет задуматься о происходящем сегодня.

Для экскурсовода важны такие вещи как хорошо поставленная речь, широкий кругозор и умение просто объяснять сложные моменты. Конечно, не помешало бы и чувство юмора: чтобы завоевать сердца слушателей, лучше смеха ничего не найти. Юмор разбавляет напряженную обстановку исторических событий, в жизни всегда есть место для шуток.

КАКИЕ РАБОЧИЕ ЗАДАЧИ КАЖУТСЯ ТЕБЕ НАИБОЛЕЕ ВАЖНЫМИ?

Доносить до людей удивительное и показывать, что нормы и мир меняются — это я считаю наиболее важной задачей. Ничто не стоит на месте. То, где мы находимся сегодня, возможно уже когда-то происходило, а люди справлялись с подобным. Это важно — показать, что мы не уникальны в своей ситуации, показать, что существуют механизмы преодоления кризисов.

Важно давать обратную связь. Люди приходят с совершенно разным опытом и противоположными взглядами, поэтому стоит показать, что ты их видишь и понимаешь, можешь выслушать и ответить.

ЧТО ТЫ РАССКАЗЫВАЕШЬ НА ЭКСКУРСИЯХ И МЕДИАЦИЯХ В ЕЛЬЦИН ЦЕНТРЕ? КАКИЕ ЛЮДИ НА НИХ ПРИХОДЯТ?

В основном я рассказываю про историю ХХ века и культуру 90-х. Медиации больше резонируют с моим образованием — я училась на философском факультете — на них можно поговорить о таких важных категориях, как рождение и смерть, любовь и принятие, свобода и долг. Недавно готовила медиацию про медиа, где мы бурно обсуждали человека в эпоху цифровых технологий. Еще одна интересная медиация была посвящена темной философии Тимоти Мортона: это про то, что человек свергнут с пьедестала венца природы, и наша среда — это больше, чем просто контекст, нечеловеческие сущности организуют нашу жизнь и могут существовать автономно. Очень трогательная медиация была к выставке «Я люблю тебя, ничего не бойся» про родительско-детские отношения, она никого не оставила равнодушным. Некоторые посетители даже плакали на выставке — задевало за живое.

Люди приходят совершенно разные, это всегда лотерея. Поэтому необходимо всегда стремиться к аккуратности и гибкости в общении.

ПОДЕЛИСЬ ЗАПОМНИВШИМСЯ СЛУЧАЕМ, СВЯЗАННЫМ С ТВОИМИ ЭКСКУРСИЯМИ.

Запоминаются посетители, которые сами участвовали в исторических событиях 90-х. Было несколько человек, лично принимавших участие в Августовском путче и Черном октябре 1993 года. Один посетитель рассказывал, как стал предпринимателем за счет ваучеров при экономических реформах. Недавно приходила женщина, которая лично стригла Бориса Николаевича в 70-е. Интересно пообщаться с такими людьми, расспросить их про то время, узнать, чем они руководствовались, принимая то или иное решение. Наш музей собирает уникальных людей, от явных поклонников Ельцина до его противников. И у каждого есть возможность высказаться, поделиться своей историей.

Полина Михайлик

менеджер программ медиации Музея современного искусства «Гараж»

КАК ДАВНО ТЫ РАБОТАЕШЬ В МУЗЕЕ «ГАРАЖ»? БЫЛ ЛИ У ТЕБЯ ДО ЭТОГО ОПЫТ РАБОТЫ МЕДИАТОРОМ?

В «Гараже» я работаю ровно год — буквально недавно был год и несколько дней. В целом мой путь в сфере медиации начался именно здесь. Интерес к этой теме у меня появился еще с академической стороны: моя магистерская работа, которую я защитила прошлым летом, была посвящена медиации. Мне было важно разобраться в теории — понять, как музеи пришли к этой практике, какие идеи за ней стоят. И уже через теоретическое исследование я пришла к практике. В «Гараж» я попала сразу как координатор программы медиации — в команду, которая занимается организационной частью.

ОТЛИЧАЮТСЯ ЛИ ПРОГРАММЫ МЕДИАЦИЙ «ГАРАЖА» ОТ ДРУГИХ АНАЛОГИЧНЫХ ПРОГРАММ В ДРУГИХ ИНСТИТУЦИЯХ?

Да, абсолютно точно. И, наверное, отличается буквально всем — в каждой институции. При этом медиация не обязательно должна быть связана с институцией: любая медиаторская практика в контексте любого проекта будет уникальной. Потому что медиатор — это всегда отдельный человек. Организационная команда — координатор, куратор, менеджер — тоже вносит свою специфику. И сам проект каждый раз другой. Путь, который проходит медиатор перед тем, как выйти «в поле», зависит от множества факторов: от специфики проекта, от запроса институции и так далее.

У нас, например, все медиаторы работают как внештатные специалисты. Это осознанная позиция: нам важно сохранять их дистанцию от институции, чтобы они могли смотреть на проект как бы со стороны. Каждый медиатор сам выбирает, с чем именно он будет работать в рамках проекта — какие темы поднимать, на какие объекты опираться. А мы, в свою очередь, создаем для них площадку, в которой можно комфортно разворачивать свои идеи.

РАССКАЖИ ПРО ПОДГОТОВКУ, КОТОРУЮ ПРОХОДЯТ МЕДИАТОРЫ В ВАШЕМ МУЗЕЕ?

Я пришла в «Гараж» в апреле прошлого года вместе с набором медиаторов. Всё время до открытия проекта медиаторы обучались. Конечно, у кого-то была практика в этой сфере, но не у всех — есть, например, человек из банковской сферы. Мы готовим медиаторов, обучаем методикам, телесным практикам и раскрепощению. Есть вещи, которые помогают вести дискуссию, модерировать ее. Параллельно есть и встречи с кураторами, где мы обсуждаем материал и всякие искусствоведческие штуки.

ТЫ СЕЙЧАС ИСПОЛЬЗОВАЛА СЛОВО «ЭКСКУРСИЯ». В ЧЕМ, ПО ТВОЕМУ МНЕНИЮ, ПРИНЦИПИАЛЬНЫЕ ОТЛИЧИЯ МЕЖДУ ЭКСКУРСИЕЙ И МЕДИАЦИЕЙ?

Взаимодействие — вот ключевое отличие. Когда люди идут на экскурсию, они, как правило, идут за информацией. Есть экскурсовод — фигура, которая передает знания, делится фактами. А медиация — это горизонтальная практика. Люди приходят не только за информацией, но в первую очередь за взаимодействием, обсуждением, дискуссией.

Медиатор не сливается с группой — он всё же сохраняет за собой роль модератора: задает рамки, регулирует интенсивность и характер высказываний, следит за тем, чтобы диалог проходил в безопасной и уважительной атмосфере. Его задача — не направлять к «правильному» ответу, а создать пространство для осмысленного и включенного разговора.

Так что если экскурсия — это прежде всего про передачу информации, то медиация — про совместное размышление и взаимодействие.

ПОДЕЛИСЬ ОДНОЙ ИСТОРИЕЙ, КОТОРАЯ СВЯЗАНА С ПОСЕТИТЕЛЯМИ ТВОЕЙ МЕДИАЦИИ.

У меня два таких случая. Первый связан с тем, что наши медиации проходят в мастерских художников — это одна из площадок, где мы работаем. Мы заходим в мастерскую, обсуждаем работы художника, но сам он в обсуждении не участвует.

На одной из таких медиаций пришел человек — что-то вроде арт-критика, я точно уже не помню. Но у него с самого начала была такая позиция: «Я знаю этого художника, знаю его позицию, и вообще не вижу смысла что-то обсуждать». Это ощущалось — он почти не включался в дискуссию, держался в стороне. Было немного некомфортно.

В конце мы, как обычно, собрались за столом, чтобы подвести итог обсуждению, и он сказал: «А в чем вообще смысл? Я посмотрел работы, послушал людей — и что? Зачем вообще существуют медиации?».

Обычно я не участвую в медиациях «в поле» — я поддерживаю медиаторов, сопровождаю их, но не веду сама. А тут все-таки включилась в разговор и ответила ему, по сути, тем же, что говорила тебе в ответе на прошлый вопрос: цель медиации — не в том, чтобы получить правильную информацию или расшифровать позицию художника. Цель — в разговоре, во встрече.

И он вдруг такой: «Тогда это круто. Я не понял сначала, но сейчас думаю, что действительно, взаимодействие с современным искусством — это, наверное, самое важное».

Это был классный момент — когда человек сначала сопротивляется, а потом вдруг разворачивается к тебе и к самой идее медиации. Такие ситуации поддерживают и дают смысл тому, что мы делаем.

А второй момент — он уже, конечно, личный. Мой самый главный посетитель всегда была и остается моя мама. Она очень скептически относится к современному искусству, и когда я начала работать в «Гараже», стала звать ее на наши проекты, на медиации в разных пространствах.

Она пришла, например, на медиацию в архиве — и после этого сказала: «Полина, зови еще!» Ей вдруг стало по-настоящему интересно обсуждать, высказываться, делиться мнением. Хотя до этого это всё казалось ей чем-то вроде… ну, таким непонятным «дискуссионным кружком». «Чем вы там вообще занимаетесь?» — говорила она раньше. И это для меня, конечно, было трогательно.

КАК ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО МЕДИАЦИЯ УДАЛАСЬ?

Во-первых, для меня хорошая медиация — это та, после которой люди уходят с эмоциями. Не просто получили информацию, а прожили какую-то внутреннюю историю. Потому что мы не задаем вопросы «просто так» — диалог выстраивается так, чтобы люди могли проделать мысленный пусть из точки А в точку Б. Если у человека в голове складывается своя картина, свое понимание или мнение, — тогда, я считаю, медиация удалась.

Как правило, люди об этом говорят. Делятся, потому что внутри возникает переизбыток эмоций. Если я это слышу — я радуюсь. Значит, всё получилось.

Во-вторых, есть и организационный аспект. Например, важно отследить, что удалось соблюсти групповую динамику, включить всех в обсуждение. После каждой медиации у нас есть что-то вроде дебрифинга: мы собираемся с медиаторами, делимся впечатлениями.

Но в целом, самый честный критерий — это фидбек от посетителей. Если они говорят, что всё было хорошо, значит, всё было хорошо.

С КАКИМИ ТРУДНОСТЯМИ МОЖЕТ СТОЛКНУТЬСЯ МЕДИАТОР ПРИ РАБОТЕ С РАЗНЫМИ АУДИТОРИЯМИ?

Глобально те туры, которые проходят в Музее практически каждый день, рассчитаны на широкую аудиторию. Но если у группы есть специальные интересы или особенности — мы адаптируем маршрут. Например, если речь идет о людях с инвалидностью, то у каждой группы будет своя специфика.

С глухими и слабослышащими мы работаем с переводчиками с русского жестового языка. С незрячими — используем другие методики. Это требует отдельной методической разработки под конкретные особенности группы.

Иногда такой запрос приходит извне — например, группа заранее пишет, что хочет прийти, и нам нужно учесть определенные нюансы при подготовке. А иногда мы сами инициируем: например, если знаем, что будет медиация на ВДНХ, мы совместно с коллегами, которые занимаются инклюзией в Музее заранее приглашаем переводчика и сообщаем об этом в соцсетях Музея.

То же самое — с работой с детьми. Там свои задачи, своя специфика: как выстроить маршрут, как удержать внимание, как сформулировать вопросы. Всё это учитывается на этапе методической подготовки.

КАК ИЗМЕНИЛИСЬ МЕДИАЦИИ ЗА ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ?

Во-первых, я думаю, что медиация в целом сейчас стала популярной. Можно даже сказать, модной. И если учесть, что как практика она появилась в России всего около десяти лет назад, это действительно круто. С момента появления до сегодняшнего дня медиация прошла большой путь: она была признана ведущими институциями — и теми, что работают с современным искусством, как «Гараж» или «ГЭС-2», и классическими вроде Третьяковки или Русского музея.

То есть музейное сообщество в России медиацию приняло, стало в нее вкладываться — и это здорово. Форматы, конечно, зависят от ресурсов институции и от запроса аудитории. Обычно всё начинается с широкой аудитории, а потом, по мере накопления опыта, появляются более точные направления, работа с конкретными группами.

Но я действительно вижу, что всё больше институций подключают медиацию к своей работе. И это классно, потому что я верю в огромный потенциал этого подхода. При этом важно понимать: медиация — это не альтернатива экскурсии, не конкуренция. Это другой формат. Человек может одинаково любить и экскурсии, и медиации — просто в зависимости от своего запроса, от состояния, от настроения он выбирает один или другой способ взаимодействия с искусством.

Если говорить о будущем, я думаю, что медиация будет становиться всё более осмысленной, всё более глубокой. Сейчас, как я говорила, многое зависит от конкретного медиатора, от его взгляда, опыта, мотивации. А со временем, надеюсь, появится более-менее унифицированное понимание профессии. Появится общий язык, медиация будет восприниматься как полноценная культурная практика. И мы сможем говорить о ней не только через личный опыт, но и через системный взгляд — с учетом того, как это устроено в разных институциях.

Татьяна Курмазова

смотрительница Государственного Эрмитажа

КАК И ПОЧЕМУ ВЫ ВЫБРАЛИ ИМЕННО ЭТУ ПРОФЕССИЮ? РАБОТАЛИ ЛИ ВЫ СМОТРИТЕЛЬНИЦЕЙ В ДРУГИХ ИНСТИТУЦИЯХ?

Можно сказать, случайно. Смотрители в Эрмитаже — люди совершенно разных профессий и жизненного опыта. Ранее я смотрителем не работала. Более 25 лет я занималась трудовым правом: нормативные документы, трудовой кодекс, взаимодействие с людьми. С искусством, музеями, историческими ценностями раньше никак не была связана.

В Эрмитаже бывала только как посетитель. Потом случился переезд, и я решила, что с прежней работой пора заканчивать — наступило перенасыщение. Знакомая предложила пойти, узнать, есть ли вакансии. Я пришла в отдел кадров, заполнила бумаги, через две недели мне позвонили и вот уже около двух лет я здесь работаю — и очень довольна. Ни одного дня не было, чтобы я сказала себе: «Ой, не хочу идти на работу». Надеюсь, так и будет дальше.

КАК ВЫГЛЯДИТ ВАШ ОБЫЧНЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ? ЕСТЬ ЛИ РУТИНА?

Начинается с тишины и безлюдных залов. Мы делаем обход и осмотр. С приходом посетителей становимся одновременно и стражами, и проводниками, и психологами.

Часто спрашивают: «А как пройти?» — и ты не можешь просто сказать: «Налево, направо». Этого недостаточно, нужно объяснить подробнее. Или спрашивают: «Почему этой картины нет?» — отвечаешь: «Она на реставрации». Или: «Почему экспонат отсутствует?» — «Уехал на выставку».

А психологами становимся, если, например, теряется ребенок. Надо успокоить, объяснить, помочь. В итоге все всегда находятся и возвращаются к родным.

Рутины в работе нет, потому что каждый день — новый зал. Нужно подготовиться: понять какая температура в помещении, узнать новое про экспонаты. Посетители разные, вопросы тоже. И слушаем экскурсии — невольно становимся слушателями. Если что-то заинтересовало — дома читаем.

Многие думают: сидишь на стуле — и всё. На самом деле — это большая ответственность. Мы почти всё время на ногах. В дни с большим потоком — по 20 тысяч посетителей — нужно быть внимательным, собранным, активным.

ПРО ЧТО ПОСЛЕДНЕЕ ВЫ ПРОЧИТАЛИ ЧТО-ТО НОВОЕ, ЧТО ЗАИНТЕРЕСОВАЛО НА РАБОТЕ?

Сейчас в основном слушаю про итальянское Возрождение, про текущие выставки.

Еще бывает: идешь мимо одной и той же картины, не обращаешь внимания. А потом слушаешь экскурсовода — заинтересовываешься, идешь читать подробнее.

Вот в анфиладе висит портрет военного — с пластырем на щеке. Посетители спрашивают: «Что это? Пятно? Пиявка прилипла?» Я прочитала — это боевое ранение, он всегда демонстрировал свои шрамы. Так и запоминается новое.

ЧТО САМОЕ ЛЮБИМОЕ В ЭТОЙ РАБОТЕ?

На первом месте — красота и умиротворение залов. Посетители тоже попадаются очень интересные. Часто приходят дети — это тоже приятно.

ПОДЕЛИТЕСЬ ЗАПОМНИВШИМСЯ СЛУЧАЕМ, СВЯЗАННЫМ С ПОСЕТИТЕЛЯМИ МУЗЕЯ.

Бывают вопросы. Иногда смешные, иногда даже с оттенком грусти. Например, спрашивают: «А где у вас комната, в которой Иван Грозный убил своего сына?» Или: «Где апартаменты Петра Первого, где он жил с Меншиковым?» Сначала внутри посмеиваешься, а потом становится горько — люди ведь не знают элементарного. Здание Эрмитажа и тем более Зимнего дворца появились гораздо позже времен Ивана Грозного или Петра. Хочется, чтобы люди больше интересовались, читали.

Вот китайцы, например, приходят в музей очень подготовленными. У них есть карта, список экспонатов, которые они хотят увидеть. Они все изучают заранее. Хотелось бы, чтобы так было у всех.

НО ВЕДЬ ВЫ РАССКАЗЫВАЕТЕ ЧТО-ТО В ОТВЕТ НА ТАКИЕ ВОПРОСЫ?

Мы, по сути, не имеем права рассказывать. Мы не экскурсоводы, не имеем искусствоведческого образования, чтобы отвечать профессионально. Можем только направить. Но все залы обязаны знать, и где что находится — тоже. Поэтому, конечно, приходится — с удовольствием — самообразовываться.

КАКИМИ КАЧЕСТВАМИ ИЛИ НАВЫКАМИ, ПО-ВАШЕМУ, ДОЛЖЕН ОБЛАДАТЬ ХОРОШИЙ СМОТРИТЕЛЬ?

Смотритель — человек, который следит за порядком и за тем, чтобы не трогали экспонаты. Но это и страж времени, и проводник между эпохами. Мы стоим в залах, интересуемся темой, читаем. Смотритель — как хозяйка в доме: хранит, бережет, заботится. И, конечно, главное качество — человеколюбие.

Мы должны быть приветливыми, улыбчивыми. Работа с людьми требует живого участия.

Екатерина Блатова

экскурсовод «Подписных экскурсий»

РАССКАЖИ, КАК И КОГДА ТЫ НАЧАЛА РАБОТАТЬ ЭКСКУРСОВОДОМ?

Сначала я получила образование в сфере — закончила в 2018 году курс для гидов-переводчиков при СПБГУ (а в прошлом году еще один, в Европейском университете). Тогда же я начала работать в разных компаниях, водила экскурсии и для иностранцев, и для местных, для больших и частных групп. В том году проходил чемпионат мира по футболу, было много туристов. Потом случился ковид, я пришла в «Подписные издания» и стала работать в зале в команде единомышленников. Спустя некоторое время старшие коллеги обратили внимание, что я и двое других моих коллег — Глеб и Саша — заинтересованы в теме краеведения и сказали, что уже давно была идея делать от магазина тематические экскурсии по городу. Нам это оказалось интересным, мы начали продумывать возможные варианты, и так появился наш первый маршрут, который мы запустили уже в 2022 году. Получается, вот уже четвертый сезон мы водим экскурсии! Наш первый маршрут — наиболее книжный, он рассказывает об институциональной истории книжной торговли. Типографии, редакции, издатели и букинисты — мы постарались затронуть всех участников книжного процесса. В следующие годы появилось еще два летних маршрута, — по Коломне и Петроградке. Маршрут по историческому району Коломна затрагивает личные истории поэтов, писателей и переводчиц, которые жили здесь на рубеже 19–20 веков, а маршрут по Петроградке посвящен становлению ранней советской литературы. Также у нас появился и зимний праздничный маршрут, посвященный рождественским традициям. Сейчас мы работаем над маршрутом по Васильевскому острову, надеюсь, что скоро его запустим.

КТО ПРИХОДИТ К ТЕБЕ НА ЭКСКУРСИИ?

Мне кажется, что нам повезло: мы позиционируем себя как экскурсионный отдел «Подписных изданий», поэтому наш средний экскурсант похож на среднего посетителя книжного — знакомого со спецификой нашей работы и материала, что сразу настраивает на диалог. Так происходит потому, что о нас узнают в первую очередь люди, любящие «Подписные», следящие за новостями. На всех прогулках бывает несколько человек, которые выражают готовность взаимодействовать, — они задают вопросы, чем-то делятся, вступают в обсуждение. Мы стараемся делать наши прогулки камерными, около 10 человек, чтобы всем было комфортно, а лишние барьеры не возникали.

Что интересно, мне кажется, что большая часть наших экскурсантов — петербуржцы. Конечно, есть отдельные потоки, например, из Москвы на майские праздники, но в основном к нам приходят местные. Недавно у меня была экскурсия, и я спросила людей, почему они решили к нам прийти. Мне рассказали, что недавно они купили квартиру в этом районе и так решили с ним познакомиться.

КАКАЯ ЧАСТЬ ТВОЕЙ РАБОТЫ ПРИНОСЯТ ТЕБЕ НАИБОЛЬШЕЕ УДОВЛЕТВОРЕНИЕ?

Больше всего мне нравится предварительная работа: поиск материалов и артефактов, составление маршрута. Конструирование маршрута напоминает детективную работу, потому что нужно искать сведения, сопоставлять их друг с другом — словно разгадывать головоломку. Мне нравится находить разные потоки информации и укладывать их в единую структуру, из которой потом получаются экскурсии.

КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, КАКИМИ НАВЫКАМИ ДОЛЖЕН ОБЛАДАТЬ ХОРОШИЙ ЭКСКУРСОВОД?

Мне кажется, главный навык — это умение в экспромт. Происходит всякое, и нужно уметь подстраиваться под ситуацию, работать со сложными моментами.

Последнее из моего опыта — мы стоим прямо на мосту на канале Грибоедова. Я что-то рассказываю и замечаю, что внимание экскурсантов плавно уходит куда-то в сторону. Я оборачиваюсь и вижу, что разворачивается абсолютно драматическая картина — какой-то молодой человек в нетрезвом состоянии бежит от полицейских и, перебравшись через ограду, прыгает в канал. Спустя какое-то время он понимает, что выбраться из воды некуда, и в итоге уже полицейские бросают ему веревку, по которой и вытягивают его. Естественно всё внимание моих экскурсантов было приковано к этой драме, но чтобы снова вернуть его в экскурсионное русло, я плавно перешла к разговору о полицейских и пожарных, потому что прямо за нами был съезжий дом, где до революции соседствовали полицейские и пожарные части. Мне показалось, что этот переход сработал и получилось удачно вернуться к экскурсии.

Также важно умение сменить регистр — например,с серьезного на более шутливый, что часто необходимо, если чувствуешь, что экскурсанты устали. Важна коммуникабельность, чувство аудитории, умение построить дружественный диалог.

Ирина Скарлат

смотритель ГМИИ им. А.С. Пушкина

С ЧЕГО НАЧАЛАСЬ ВАША ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ С ПУШКИНСКИМ МУЗЕЕМ?

После выхода на пенсию я захотела реализовать свои увлечения. По образованию я инженер в нефтяной промышленности, но всегда тяготела к искусству — музеям, литературе, музыке. Это желание восполнить эмоциональный дефицит привело меня в музей. Пушкинский музей стал для меня особым местом, куда я всегда ходила, чтобы «наполнить меха своей души», как я это называю. Он резонировал с моими интересами, и в один день я решила здесь работать — теперь я смотритель уже шестой год. Для меня самой стало неожиданностью, как быстро пролетело время.

КАКИЕ ЗАДАЧИ В ВАШЕЙ РАБОТЕ ТРЕБУЮТ НАИБОЛЬШЕЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ?

Основная задача смотрителя — обеспечивать сохранность экспонатов. Кроме того, мы находимся в прямом контакте с посетителями, помогая им понять экспозицию. Это процесс взаимного обогащения: музей меняет тебя, а ты, в свою очередь, вносишь вклад в его атмосферу, создавая резонанс между душой и потребностями людей. Взаимодействие происходит по запросу посетителей, а они всегда задают вопросы — иногда самые неожиданные и глубокие.

Смотритель — это лицо музея. Люди ожидают, что мы знаем все ответы. Это не экскурсия, но мы должны быть готовы объяснить, направить, ответить на любой вопрос. Это может быть непросто, так как реакции людей бывают разными.

РАССКАЖИТЕ О САМЫХ ЗАПОМИНАЮЩИХСЯ МОМЕНТАХ В ВАШЕЙ РАБОТЕ, СВЯЗАННЫХ С ПОСЕТИТЕЛЯМИ.

Общение с посетителями всегда разнообразно. Например, случай с курсантами, которые бродили по залам без экскурсовода, не понимая, что их окружает. Я рассказала им о картине Тициана и саркофаге Уварова, вдохновившем Рубенса на «Вакханалию». Их восторженные глаза, когда они увидели связь между экспонатами, стали для меня триумфом. Такие моменты, когда ты открываешь посетителям новое измерение искусства, очень вдохновляют.

ОЩУЩАЕТЕ ЛИ ВЫ В СВОЕЙ РАБОТЕ ПРОСВЕТИТЕЛЬСКУЮ МИССИЮ ПРИ ОБЩЕНИИ С ПОСЕТИТЕЛЯМИ ГМИИ ИМЕНИ А.С. ПУШКИНА?

Безусловно, это просветительская работа. Мы не экскурсоводы, но благодаря начитанности мы направляем посетителей, подсказываем, куда пойти, что посмотреть. Люди возвращаются, благодарят, делятся впечатлениями. Это ценный контакт, ведь смотритель — голос музея. Мы рекомендуем экскурсии для полной картины, но даже краткие подсказки помогают посетителям открыть искусство.

С КАКИМИ СЛОЖНОСТЯМИ ВЫ СТАЛКИВАЕТЕСЬ ПРИ ОБЕСПЕЧЕНИИ СОХРАННОСТИ ЭКСПОНАТОВ?

Сложности связаны с непредсказуемостью реакций посетителей. Бывает, кто-то трогает экспонаты. Я объясняю, что это недопустимо, сравнивая с прикосновением к человеку без разрешения. Люди бывают разные, и их действия — от попыток вытащить копье из скульптуры до желания залезть в закрытые зоны — требуют постоянной бдительности. Главное — объяснить, почему экспонаты нельзя трогать, подчеркнув их хрупкость и ценность. Каждый смотритель осознает свое предназначение — помогать людям делать открытия, будь то эмоциональные или интеллектуальные. Если ты способствуешь этому — день прожит не зря.

КАКИЕ МОМЕНТЫ РАБОТЫ В ПУШКИНСКОМ МУЗЕЕ ДОСТАВЛЯЮТ ВАМ НАИБОЛЬШЕЕ УДОВОЛЬСТВИЕ?

Общение с людьми — самое ценное. Это обмен энергией: ты отдаешь и получаешь. Бывают забавные моменты, например, споры о фаюмских портретах или вопросы о порядке экспонатов. Но особенно вдохновляют концерты в музее — выступления Курентзиса, Мацуева, Спивакова, «Декабрьские вечера». Это эмоциональные бонусы, которые обогащают. Я люблю рассказывать про саркофаг Уварова или «Портрет юноши в образе Святого Себастьяна» Больтраффио, направляя посетителей к экспонатам, которые их тронут. Когда ты видишь, как человек открывает для себя искусство — это настоящее счастье.

Кирилл Пронин

сотрудник отдела посетительского опыта (visitor experience, VX) Дома культуры «ГЭС-2»

КАЖЕТСЯ, ТАКАЯ ДОЛЖНОСТЬ, КАК У ВАС, ЕСТЬ ТОЛЬКО В «ГЭС-2». РАССКАЖИТЕ КРАТКО, В ЧЕМ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ВАША РАБОТА? И ЧЕМ ВАШИ ОБЯЗАННОСТИ ОТЛИЧАЮТСЯ, НАПРИМЕР, ОТ АДМИНИСТРАТОРА?

Visitor experience, или коротко VX, — это сотрудники отдела обеспечения посетительского опыта, которых можно встретить на входе, в выставочных пространствах, на разных площадках во время мероприятий. Всего в отделе VX 44 сотрудника.

Рассказывая близким о сути моей специальности, я зачастую обхожусь коротким определением: смотритель с расширенными полномочиями. С одной стороны, мы помогаем гостям с навигацией в пространстве и помогаем сделать их посещение Дома культуры более комфортным. А с другой — можем рассказать посетителю о том или ином произведении, если он обратится. Мы контролируем порядок посещения «ГЭС-2» в большинстве его пространств.

КАК ДАВНО ВЫ РАБОТАЕТЕ В ЭТОЙ ДОЛЖНОСТИ?

Почти три года.

ВАША РАБОТА ПРЕДПОЛАГАЕТ БОЛЬШОЕ КОЛИЧЕСТВО ОБЩЕНИЯ С ЛЮДЬМИ. КАК ВЫ ОТДЫХАЕТЕ ОТ ЛЮДЕЙ И ПЕРЕЗАГРУЖАЕТЕСЬ?

Для меня специальность VX отнюдь не насыщена таким объемом общения с посетителями, от которого лично я мог бы устать. Более того, в определенных случаях я сам инициирую гостя на более содержательное общение, например рассказываю об истории здания или о концепции той или иной выставки. Я почти не устаю от своей работы, и этому в огромной степени способствует наш выдающийся коллектив, состоящий из самых разных, но одинаково добрых людей.

ЧТО ВАМ БОЛЬШЕ ВСЕГО НРАВИТСЯ В РАБОТЕ, А ЧТО СЛОЖНЕЕ ВСЕГО?

Первое — наш коллектив. Каждый человек в нем прежде всего мой товарищ, мой друг. Это всегда доброжелательные и эмпатичные люди.

Второе — пространство. Свет. Воздух. Открытость. Чистота. При этом, заходя в «ГЭС-2», ты не открепляешься от внешнего мира, а остаешься на связи с ним.

Третье — посетители. Посетители «ГЭС-2» — это молодые люди, туристы и путешественники, инфлюенсеры, семьи — от младших детей до старшего поколения, профессиональное художественное сообщество и творческие люди. Это не может не вдохновлять.

Наверное, сложнее всего — работа на выставках в окружении громких звуковых инсталляций.

С КАКИМИ СТЕРЕОТИПАМИ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ «ГЭС-2» И СОВРЕМЕННОМ ИСКУССТВЕ ВАМ ПРИХОДИТСЯ СТАЛКИВАТЬСЯ ЧАЩЕ ВСЕГО?

Наверное, самый большой стереотип звучит так: «Здесь нечем заняться, здание полупустое». На самом деле это задумка архитектора: в здании много воздуха и света благодаря стеклянной крыше, а основные пространства размещены на разных уровнях, из-за чего может создаваться ощущение пустоты. Ренцо Пьяно заложил в архитектуре пространства идею о том, что у каждого посетителя самостоятельный путь к искусству, — все выставочные галереи «спрятаны», нужно подняться или спуститься, чтобы их найти. Здание приглашает к поиску и собственным открытиям — здесь можно потеряться и найти, например, художественную работу на Парковке или инсталляцию на Платформах.

РАССКАЖИТЕ ОДНУ ИНТЕРЕСНУЮ ДЛЯ ВАС ИСТОРИЮ, СВЯЗАННУЮ С ПОСЕТИТЕЛЯМИ «ГЭС-2»

На выставке «Новая новая эра» кроме визуальных произведений искусства также присутствовали аудиоинсталляции, представляющие собой стойки с наушниками, в которых играла электронная музыка.

Меня радовали случаи, когда люди, окруженные почти полной тишиной выставочного пространства, надевали эти наушники и внезапно начинали двигаться, танцевать. Их мимика, их телодвижения почти что в момент переключались из аморфно-сосредоточенных в ярко дышащие. Многих музыка не трогала, а многих заставляла невольно громко смеяться. И эта различная выразительность телодвижений людей удивительно ярко смотрелась на фоне выставочной тиши.